Возвращение

От нее забористо пахло смесью пота с цветочным одеколоном, а в руке она держала пестрый веер.

В зале прислуживали две молодые хохлушки в цыганских костюмах. Гостей было много, в основном «сливки» местного сброда: сельские кулачки, приехавшие покутить и погулять с молодками, скупщики краденого, барыги, прямо здесь делавшие свой гешефт, и прочие подозрительные лица, которым лучше не попадаться на пустынной дороге.

Мадам Бася представила «артистов» как известных музыкантов из Киева. Назаров развернул гармошку, Рубинчик взялся за смычок.

Вскоре веселый дуэт покорил шановную публику темпераментной музыкой южных провинций. В зале начали плясать – кто во что горазд: русский трепак, украинский гопак, польку-бабочку. Одни топали ногами в одиночку, другие кружились парами. «Цыганки» оказались не только расторопными официантками, но и задорными плясуньями. Извиваясь и звеня браслетами, они переходили из одних объятий в другие, а после за столом пересаживались с коленей на колени, не забывая заказывать вина и закуски. Веселые мелодии, стук сапог, табачный дурман, винный хмель – все слилось воедино. Назарову казалось, что даже потолок начал раскачиваться в такт гармошке.

– Ша! – вдруг оборвал музыку Рубинчик. – Пошли гонорар собирать, пока никто не смылся!

Взяв подносы, они обошли гостей. Сбор был хороший. Беда была в другом: деньги обесценивались с каждым часом. Утром эта сумма могла уже ничего не значить.

Счастливая Бася суетилась возле стойки, едва успевая разливать самогон собственного изготовления.

– Сема, Жора, вы заслужили похавать! – она хлопнула Назарова по спине.

Юрия передернуло от такой фамильярности.

– Шо я не так сказала за вас? – спросила она, заметив это.

– Да не берите в голову, мадам Бася, – подмигнул ей Рубинчик. – Просто маэстро привык, чтобы его называли интеллигентно – Жоржем.

Хозяйка привела их в отдельную комнату. Там уже был накрыт стол: жирная домашняя колбаса, каравай хлеба и бутылка мутного самогона.

Рубинчик поровну разделил закуску и разлил по стаканам самогон. Ели молча. Жадно рвали зубами жилистую колбасу и наслаждались свежим хлебом.

Наскоро закусив, артисты вернулись в зал.

– Теперь играем лирику! – скомандовал Рубинчик. – Пусть поплачут.

Скрипка и гармонь зарыдали. Рубинчик затянул еврейскую песню «Город Бейнозойрес» – горькую исповедь одесской девушки, ставшей жертвой соблазна и опустившейся до торговли своим телом.