Пойти в политику и вернуться

Какой-то пожарник возглавляет Федеральную службу контрразведки». Володя встал и крикнул с места: «Это ложь. Я сын Степашина, он никогда не был пожарником. Мой отец в советское время прошел все горячие точки». И ушел из аудитории. В общем, скандал. Ректор хотел этого лектора уволить. Пришлось мне ему позвонить: «Да оставь ты в покое этого м…ка пусть работает».

Историей ленинградских пожарных я начал заниматься по счастливому стечению обстоятельств. Уволившись с флота, отец пошел работать в управление пожарной охраны по Ленинграду.

Его руководителем оказался Борис Иванович Кончаев – в годы войны первый заместитель начальника Управления пожарной охраны Ленинграда. Когда случилось «ленинградское дело», и были репрессированы многие партийные и хозяйственные руководители города, Борис Иванович большую часть архивов управления пожарной охраны спрятал. Я, конечно, ничего об этом тогда не знал, хотя о самом Борисе Ивановиче от отца слышал. И вдруг он мне говорит: «Борис Иванович хочет с тобой встретиться». Встретились, поговорили, и он мне все эти архивы отдал – мы их систематизировали и потом передали в партийный архив. Это же потрясающие документы! Я практически за полгода написал кандидатскую диссертацию и монографию.

Книгу я посвятил маме – она подростком скидывала с крыш немецкие зажигательные снаряды. В 14 лет была награждена медалью «За оборону Ленинграда». Вообще-то матушка никогда не любила и не любит вспоминать блокаду – это для нее слишком больно. Когда накануне 75-летия со дня снятия блокады заговорили о параде на Дворцовой, она сказала мне с горечью: «Какой парад – людей надо помянуть в такой день».

* * *

С середины восьмидесятых я много времени проводил в архивах. Доступ получил, когда начал преподавать историю КПСС. Часами просиживал и в Ленинградским партийном архиве, и в Центральном государственном архиве. Многое из того, что я узнавал, было для меня открытием. Я раньше и представить себе не мог масштаб сталинских репрессий, всю абсурдность обвинений в адрес старых большевиков, реальные потери в войне… Теперь я все это изучил по первоисточникам, так что публикации в перестроечном «Огоньке» для меня уже не были откровением – я к тому времени знал о нашей трагической истории куда больше, чем писалось в прессе.

Самым большим потрясением для меня было то, что я узнал о ленинградской блокаде. Первый раз эти документы мне показал мой научный руководитель Дмитрий Ганкевич.