Ник Ботаник

Ангел в белоснежных одеяниях и хирургической маске, полностью скрывающей его лицо, за исключением голубых блестящими льдинками глаз, появляется откуда-то из-за Луны и начинает отсекать их по одной, там внизу у Земли, своим огромным пламенеющим мечом. Он мечется от нити к нити, мечется бесконечно медленно и мне совершенно ясно – так ему ни за что не успеть! Вращающаяся планета наматывает нити на себя, очень быстро притягивая меня к поверхности. Я хочу крикнуть ему, что рубить надо здесь, у моей головы, все сразу! И я ору, что есть мочи, но крик замерзает на моих губах, облачком инея уплывая в окружающую тьму, безразлично мерцающую мириадами потерянных Творцом бриллиантов.

Ангел превращается в сплошное гудящее огненное лезвие, но я понимаю, – все тщета. Уже поздно. Поздно окончательно. Он не справился…

Я падаю в молочный туман влажных облаков и жду неминуемого последнего удара.

Потом, уже у земли, выныриваю из туч и оказываюсь в белой комнате. С бешено колотящимся сердцем, отдающимся от светлых стен гулким эхом крика, на кровати под одеялом в белоснежном хрустящем от чистоты пододеяльнике.

Вокруг нее стоят какие-то приборы со шлейфами проводов и трубочек. От перевернутой бутылочки, закрепленной в раздвижной штатив, в мою правую руку идет одна из них.

В проеме открывшейся в дальнем правом углу двери показалось девичье лицо с русой челкой под бледно – зеленой косынкой на голове. Затем исчезло, а до меня донесся негромкий крик:

– Анатолий Георгиевич! Пациент пришел в себя!

Спустя минуту дверь полностью открылась, и в палату вошел высокий худощавый светловолосый и льдисто – голубоглазый мужчина в белом халате.

Он подошел и, придвинув стоящий чуть в сторонке стул, присел, молча вперив в меня взгляд, принявшись внимательно разглядывать. Затем в палате появился Виктор Васильевич в накинутом поверх плеч белом халате и встал чуть в сторонке.

О-о! Счастье-то, какое, оказывается, когда оба глаза видят! Только повязка на лбу немного мешает. Нависает над бровями. А улыбка отставника, вставшего за спиной врача, почему-то раздражает.

По картинке ползут какие-то ворсинки, мешая смотреть. Попытался сморгнуть, бесполезно. Не исчезли. Все-таки Сыч что-то повредил в них, сволочь!

– Вы меня слышите? – обратился ко мне врач. – Если да, и трудно говорить, просто прикройте веки!

– Слышу! – едва разборчиво выдавил я из себя.

– Вот и замечательно! – наконец-то улыбнулся он. – С возвращением!

– Да уж! – поддакнул довольный чекист.