Университетская роща

И снова плавное кружение дерев на берегу, мерный шум водяных колес, голубое небо, побеленное перышками облаков. Привольно. Хорошо.

– Барин… отец родимый… – из-за судовой переборки робко выдвинулся сначала клок седой бороды, затем руки, мявшие старую солдатскую бескозырку. – Не прогневайся…

– Что? Что такое? – сердясь на невнятно гундосившего старика, который перебил расслабленное приятное расположение духа, отрывисто спросил Крылов. – Да не прячьтесь вы, бога ради! Ступайте сюда.

Мужик приблизился, сгорбленный, приниженный, лицо перекошено горем.

Рухнул на колени.

– Спаси, барин! Помирает… – только и разобрать было в его словах, заглушаемых сдавленным рыданием.

Крылов встал, рывком поднял старика с колен.

– Да говори, в чем дело? Господи, что за народ…

– Дочка помирает, барин… Люди сказывали, вы дохтур…

– Да какой я доктор?!

Крылов в досаде потер лоб; сколько раз уж так бывало: бегут, «дохтур, дохтур», – а он ни пользовать, ни прописывать лекарства не имеет права! Как это им объяснишь?

– Что, на пароходе нет врача? – спросил Крылов и сам понял: глупо спросил.

Конечно, нет. Разве что среди пассажиров, случайно. – Среди пассажиров искали?

– Искали, батюшка, – закивал старик. – Капитан вашу милость указал.

– Пошли.

Книга де Фонтанелло, ученого и путешественника, позабыто осталась лежать в плетеном кресле.

В помещении третьего класса душно, переполнено людьми, багажом. И – на удивление тихо. Только в дальнем углу раздавался слабый плач охрипшего младенца.

Старик подвел к девушке, навзничь лежавшей поверх узлов и свернутых армяков. Она была без сознания, горела. Губы запеклись, на щеках малиновые пятна. Дыхание прерывистое, затрудненное.

– Когда заболела?

– Четвертого дня, – виновато поник головой отец. – Квасу холодного кабыть попила…

Крылов только головой качнул: кабыть… В Тюмени можно было сыскать врача. Да и в переселенческих бараках имелась какая-никакая медицинская служба. Нет, не обратился к ним старик. Еще чего доброго спрятал больную, никому не показывал, боялся, на пароход не допустят, на берегу оставят.

Теперь плачет. Вопросы либо упреки бесполезны. И на пароходе, как на грех, единственный дохтур именно он, Крылов…

Однако ж поздно теперь слова произносить, воздух сотрясать. Надобно что-то делать.

– Ты вот что, – сказал Крылов старику. – Устрой больную получше. К дверям поближе перемести, к воздуху. Да армяки распрями. Что она у тебя на узлах лежит? Тяжело ведь и неловко.