В плену времени – 2. Повести

Все они были подавлены, видимо угроза Египтянина сильно подействовала на них.

Между тем «Слава Кара» приблизилась вновь к берегу Сицилии и вдоль него неспешно направилась на юг.

Мертвый уже несколько часов Лабир лежал возле главной мачты. Наконец, Тлеполем подошел к трупу, выдернул из его груди свой нож, смыл с него кровь, тщательно вытер, вставил обратно в ножны, а потом спросил капитана, что делать с телом.

– За борт его! – не глядя, велел Ицар.

Только тогда Гелиодор вышел из оцепенения и поднял голову, откидывая с лица плащ.

– Нет, этого не надо делать! Надо немедленно плыть на Южный мыс – там меня ждут люди, и там мы захороним тело Лабира.

Ицар подошел к мертвому телу и с жалостью посмотрел на Лабира, который и в смерти нравился ему, потом поднял взгляд на Гелиодора, с насмешкой сказал:

– Кто бы он не был – человек или бог, Тлеполем своим точным ударом сделал ему честь, твоему другу.

– Мне не досталось чести быть его другом.

– Но ты переживаешь его смерть, как свою собственную.

Египтянин сказал сквозь зубы:

– Тебе не понять. Это дела жрецов и богов.

Ицар словно не обратил внимание на его слова, продолжал хвалиться смертоносным ударом своего помощника:

– Твоему Лабиру повезло! Ведь Тлеполем – великий мастер ножа, большой мастер убивать с одного удара. Ведь это он два года назад убил Аридата Гиганта в честном бою один на один.

– Смерть не самое худшее.

Ицар поднял брови, словно удивляясь.

– А что самое худшее?

Гелиодор молчал.

Поднявшись, он прошел в каюту, взял там светлое покрывало, подошел к Лабиру и накрыл его, затем прошел на нос корабля, закутался со всех сторон плащом, накрыл им голову и, сев, вновь стал недвижим.

Ицар вошел в тесное пространство маленькой каюты, со стенами, сплетенными из ивовых ветвей, и улегся на ковер, разостланный на полу, чтобы отдохнуть пару часов после полудня.

Лет с двадцати пяти жизнь и смерть ему стали одинаково равны. Потому что он отчаялся понять их смысл.

Совершенно не понимал, что это такое – сон ночью и сон днем. Нет ни раскаянья во всех своих поступках, ни особых надежд на будущее. Когда годами и десятилетиями на важнейшие вопросы не получаешь ответы, то всё становится безразличным. Раз ответов нет, то, значит, и вопросы не нужны.

Через два часа он проснулся, сел и тут же из кувшина налил в широкую киликийскую чашу красное легкое вино и начал втягивать его в себя, с наслаждением прикрыв глаза.