Путешествие в одиночестве

Теперь, во время Конгресса, здесь, в Вене кого только нет… – Она посмотрела на Иоанна, показав свои белые зубы. – Хочешь завтра пойти со мной?

– Почему же завтра?

Он заметил, что нос у нее тонкий и очень хрупкий.

– Сегодня я не усну, мне это хорошо известно. – Она смотрела ему прямо в глаза своим безмолвным, женским взглядом. – Ты выглядишь как благородный. Может быть, ты тоже один из этих nobilissimus’ов, которыми полна теперь Вена.

Николопулос шепнул ей, что он – грек.

– Грек? Гм… Во мне есть и греческая кровь.

 – Она призадумалась, затем сказала как-то даже резко: – Дай руку. Я отлично гадаю. Моя тетя, там, в Крыму, умела находить редкие травы для волос и безошибочно читать судьбу каждого. Мне она сказала: «Ты утонешь в красной реке».

Женщина жадно осушила еще один стакан и склонилась над его ладонью:

– Рука у тебя мягкая, почти как у женщины. Никогда не держала ничего, кроме пера. – Она притихла, внимательно разглядывая линии, затем прищелкнула языком и продолжила: – Одна линия ослабевает посредине.

Исчезает. Другая исчезает в мелких разветвлениях рядом.

Она вдруг замолчала и, устремив на него сверкающий взгляд, сжала его руку в своей, желая удержать. Ее раскрасневшееся лицо выглядело почти гневным. Друзья смотрели на нее с изумлением, но она не обращала ни малейшего внимания на производимое ею впечатление. Тон ее голоса стал низким, в нем слышалась явная тревога.

– Собак тебе жалко? – властно спросила она наконец.

Иоанн смотрел на нее рассеянно, пытаясь улыбнуться.

Она с упорством спросила снова:

– Жалко их? Ты знаешь много языков, но не забудь выучить и собачий[4 - Собачий язык: Согласно народному преданию, Каподистрия, став уже Президентом Греции, направляясь утром 27 сентября 1831 года на службу в церкви Святого Спиридона в Навплионе, был остановлен на улице лаем черной собаки, однако пошел дальше, навстречу своей судьбе. (Прим. автора.)]!.. Слышишь? Выучить собачий язык, – повторила она, смотря ему прямо в глаза своим воспаленным взглядом, а затем вся сжалась на своем стуле, изнуренная и совершенно безразличная к тому, что они приглушенно говорили о ней…

Огонь звуков, который еле поддерживал в глубине зала музыкант, вспыхнул вдруг ярким пламенем.

Звуки вдруг вырвались из пьянящего оцепенения, разбуженные, словно ударом кнута, удалью стремительной русской пляски. И женщина почувствовала ее, словно электрический разряд. Она вскочила со стула и прыжком оказалась рядом со своими товарищами.