Екатерина Чубарова

К тому же, ваши прямые суждения только отпугивают! Иметь свой собственный ум – это, конечно, похвально, но жене офицера следует проявлять и мягкость, и гибкость характера в особых случаях. Жена подпоручика обязана склонять голову перед жёнами капитана и полковника. Вы же не уступите самому Криденеру, если глубоко не сойдётесь с ним во мнениях. Вы не научены ни петь, ни музицировать, спотыкаетесь на ровном паркете, а за столом у вас на платье всякий раз оказывается капля щей или варенья. Ваши промахи делают вас предметом насмешек моих приятелей, командиров и их жён – тех, от кого прямо зависит моё продвижение по службе! Мой полк не допустит, чтобы вы оказались выше по положению иных уважаемых дам.

А это значит, что и мне придётся распрощаться с карьерой. Но я от своей цели отказываться не хочу!

– Мне нечем возразить вам. Я знаю, что жёны ваших командиров не признают меня. Но разве и Нина Ланевская состоит в их числе?

– Княгиня Нина Григорьевна – единственная, с кем вы дружны, но вы стоите для неё по другую сторону от общества офицерских жён.

Вы не можете входить в нашу полковую семью, как в неё не входит ваш друг – герцог ди Кастеланьоло. Ваша дружба для Нины Григорьевны – как развлечение, она не имеет ничего общего с продвижением по службе князя Петра Васильевича. Да и терять Ланевским нечего: Пётр Васильевич – полковник гвардии. Нина Григорьевна принимает вас – ей простительно. В глазах офицерских жён вы для неё – некто вроде собственного скомороха.

– Я поняла, – Екатерина заставляла себя смотреть не на снег под ногами, а в лицо Александру.

Только бы не дрожали губы, только бы не унижать себя слезами!

Она хотела уйти, но разговор казался неоконченным.

Да разве стоило спрашивать позволения?..

– Постойте, Катрин! Я ценю дружбу с вашей семьёй. На балу у Ланевских, когда вы утопили в колодце мои пистолеты… Две дамы, чьих имён я не стану называть, оскорбительно отзывались о вас.

Александр рассказал ей в подробностях, как случилась известная ссора со штабс-капитаном Черевиным.

Не упустил ни единого слова честивших её красавиц.

Она слушала – и склоняла голову против воли. Взгляд её сделался тяжёлым – под тенью насупленных бровей. Ветер рвал шляпку, туго подвязанную под подбородком.

– Позвольте мне идти, – прошептала Екатерина. И пошла прочь. Не оглядываясь.

За воем ветра она не слышала, что Александр следовал за нею до экипажа.

– Благодарю вас, что выслушали меня с достоинством, – он открыл дверцу и предложил ей руку опереться.