Энциклопедия русской жизни. Моя летопись: 1999-2007

Окончательно меня запутал товарищ Шутов, который в своих бесчисленных мрачно-романтических книгах с пылом старовера мечтал посадить антихриста Собчака, а в результате сел сам. Однако я не сомневаюсь, что голая корысть никогда не была единственным двигателем бывшей звезды гласности и перестройки.

«О! Це гоноровый пан!» – сказал как-то раз о Собчаке мой знакомый поляк, заподозрив в пане Собчаке наследника шляхетской вольности. В пушкинском «Борисе Годунове» Дмитрию Самозванцу представляется некто «Собаньский, шляхтич вольный».

«Хвала и честь тебе, свободы чадо! – отвечает Самозванец. – Вперед ему треть жалованья выдать». Таким образом, здесь гений Пушкина угадывает фатальную связь между чадом свободы и жалованьем. Гонор вольного шляхтича предполагает соответствующий гонорар.

Не сомневаюсь, что титаническое самоуважение Анатолия Александровича не сочло бы никакое вознаграждение достойным себя. Этот неумолимо требующий гонорара гонор опять ведет его в публичный цирк, где он пропустил несколько сезонов и где изрядно избалованная публика что-то сомневается, действительно ли сей воздушный гимнаст припас для нее новый трюк.

В свое время Анатолий Собчак стилистически идеально совпадал с претензиями опетербурженного Ленинграда на интеллектуальный тон и светский шик. Не урка из предместья, а сладкоголосый профессор Университета символизировал страсть лучшего и несчастнейшего города на свете к сложноподчиненным предложениям и культурному времяпрепровождению. До сих пор в речах иных петербуржцев, рассуждающих о Собчаке, проскальзывают скорбные элегические ноты, с какими члены профсоюза поминают заслуженных покойников.

«Образованный был человек… Говорил культурно… Одевался прилично…»

Но уроки школы выживания оказались слишком круты и выбили напрочь всякую претенциозность. Нет больше тяги к пышному оперенью и ярким краскам. Неулыбчивые и стилистически нейтральные мальчики типа Сергея Кириенко или Владимира Рыжкова, по крайней мере, не вызывают отвращения. Чем моложе и бесцветнее политик, чем меньше за ним историй и колорита, тем лучше.

Опротивели, проще говоря, все чохом. Великий клоун Вольфович и тот вызывает разве что усталую улыбку. Так что не мифические награбленные миллионы, якобы прокученные в Париже, отравляют петербуржцу ликование по поводу явления блудного мэра и препятствуют возвращению того на политический Олимп, а безнадежная стилистическая несовместимость Собчака с бессознательными художественными требованиями масс к фигуре политика.