Зовите меня Роксолана. Пленница Великолепного века

С этим портретом Анастасия провозилась целый день: все время что-то не получалось. Лицо «плыло», ускользало, словно протестовало против того, что его пытались изобразить. Может быть, потому, что этого человека она видела только во сне? Но наконец получился и этот рисунок. Хорошо получился, она чувствовала это. Похоже. Правда, похоже на кого именно – она не знала.

Наутро рисунок исчез. Единственный из всех. Остальные были на месте. Стало быть, в ее комнату кто-то заходил? Ну, заходил-то – понятно кто: хозяин дома.

Либо служанка, но опять же по приказанию Ибрагима: без его ведома здесь чихнуть боятся.

Только вот почему он забрал именно этот рисунок? Почему – не свой собственный портрет?

Анастасия посмотрела на портрет Ибрагима. Похоже получилось, и ей даже удалось остаться объективной, не показать своего истинного отношения к «модели». Не понравился хозяину? Возможно. Вообще-то, по идее, рисунки полагалось уничтожить все – ислам все-таки запрещает изображать людей…

Неожиданно для самой себя после исчезновения рисунка Анастасия утратила интерес к рисованию.

Вот просто как отрезало! Целый день она бродила по своим покоям туда-сюда, не зная, чем себя занять. Бумага… Карандаш… А рисовать так не хочется!

Больше всего она скучала по книгам. Вот бы прочесть хоть что-нибудь! Пускай уже читаное-перечитаное! Но даже если бы здесь и сейчас кто-то (об Ибрагиме думать упорно не хотелось) догадался о ее желании, как догадался о желании рисовать, и доставил ей книги, что бы она смогла прочесть? Не понимая ни слова по-турецки…

– Послушай, – обратилась Анастасия к прислужнице, когда та вновь принесла ей еду.

 – Скажи своему хозяину: пусть разрешит разговаривать со мной!

Прислужница ни единым движением не показала, что поняла или хотя бы услышала. Глухая, или по-русски не понимает, или боится настолько – значения не имело, Анастасия по-прежнему оставалась без собеседников: служанка так же молча вышла.

Так же, как обычно, повернулся в двери ключ.

Сволочи! Ждут, пока она настолько отупеет, что сопротивляться уже будет не в состоянии? Так не дождутся!

Она ухватилась за карандаш. Читать? «Чукча не читатель, чукча – писатель!» Читать ей нечего, а вот писать – есть что! И пускай это никто не прочтет, пускай! Она сделает это не для кого-то, а для себя самой.

Строки сами ложились на бумагу.