Юрюзань – быстрая река

Отец ловить рыбу совсем не умел, он и вырос в степи, да и интереса к ней я за ним не замечал. Правда, как-то раз накупил крючков огромного размера, на которых и ловить-то в Юрюзани было некого, ничего не поймал и больше к этому не возвращался. Плавать он тоже не умел, воды жутко боялся. Когда мы переплывали реку на лодке, сидел на дне, вцепившись руками в борта, и кричал на нас, чтобы делали так же. Нам смешно было… Видимо, страх этот сидел в нём с войны. Там ведь не спрашивали, кто не умеет плавать, когда надо было форсировать реку.

Даже в морскую пехоту, судя по рассказам, зачисляли по приказу, списком. Не умевшие плавать, если попадали в воду, шли ко дну камнем – оружие бросать тоже было преступлением перед советским государством. Винтовка, тем более пулемёт, имели цену, абстрактный человек цены не имел. Он и сейчас её, по большому счёту, имеет только как субъект пропаганды.

Рыбу ловил тятя. Когда мы уже переехали в Бурцовку (мне тогда было 10 лет), я стал его пусть и не постоянным, но помощником. Ловить сетью одному вообще практически невозможно, к тому же тятя очень плохо видел, поскольку потерял во время войны под Можайском один глаз.

Второй от постоянного напряжения (тятя столярничал) тоже видел плохо. В деревне он был одним из немногих, кто ловил рыбу круглый год. Летом – мордами, по принципу кто попадётся, и сетью. Сеть ставилась либо на ночь в какой-либо яме, ранним утром вынималась, либо же ею окружали заводь, а потом били по воде ботом – ботали. Бот представлял из себя жестяной конус, закреплённый на конце шеста. Им надо был резко ударить по воде, загоняя в воду воздух, отчего раздавался глухой громкий звук. Голавли имеют обыкновение прятаться где-нибудь под топляками и сидеть там в засаде до последнего, а звук бота выгонял их оттуда и они попадали в сеть. Зимой тятя долбил проруби во льду и опускал на дно морды, в них попадались змееподобные налимы. Вялые и неактивные летом, когда их никто и не ловит, зимой они становились шустрыми и попадалось их довольно много. Варили уху (шарбу по-местному, в словарях в том же значении встречается слово «щерба», но у нас произносили именно как шарба), чаще же запекали целиком, завернув в раскатанное дрожжевое тесто. У такого пирога было две корки: верхняя, подрумяненная, имела практически вкус обычной лепёшки с лёгким запахом рыбы, а нижняя пропитывалась её соком. Иногда уху варили из налимьей печёнки. Объяснять её вкус бесполезно, надо самому пробовать.

Конец ознакомительного фрагмента.