Северная кампания

Опять отвлекаюсь, но поделать с собой не могу ничего. Да и не хочу. Что еще тебе рассказать: тут чертовски холодно, даже для нас, привыкших к крепким (правда, редким) морозам. Сурово – вокруг один только лес, огромный, старый. И красиво, очень живописно даже зимой. Понятно, почему многие наши художники стремились поработать на просторах республики.

За дело душа у меня спокойна, люди рядом хорошие, пусть и без недостатков. Однако, как ты знаешь, и я не святой, так что…

Со мной тут Николай Полько, помнишь Полько? Кажется, знакомил вас на одном из тех помпезных монарших приемов.

Он усатый, с трубкой, служит полковником, рассказывал тебе тогда истории про гусей или что-то в этом роде. Если бы в армии служили одни Полько, я был бы за нее более спокоен.

Новостей у меня больше нет, поэтому снова спрошу: как ты? Знаю, что еще до начала наступления покинула столицу, и чем дольше мы с тобой в разлуке, тем чаще вспоминаю твои волосы, глубокий взгляд твоих глаз. Твой смех. Расскажи, чем ты занята сейчас? Не добрались ли до тебя вездесущие ищейки монаршего двора, чтобы расспросить об обстоятельствах пропажи груза тех самых бриллиантов? Шучу.

Надеюсь, впрочем, что все эти тревоги обходят тебя стороной, и твоими друзьями стали чистый воздух и низкое приветливое солнце. Жаркое солнце, которое приручает даже вольный ветер и заставляет его лишь ласково трепать занавеску у открытой балконной двери. Представляю, что ты сидишь у этого балкончика, может быть, читаешь, а я (ты еще, конечно, не знаешь, что я вошел) тихо подкрадываюсь, и кладу руки тебе на плечи.

Обязательно расскажи мне что-нибудь, пусть даже о рутине, о бытовом. Я прочитаю это с одинаковой улыбкой. Все, не буду тебя больше задерживать.

Ю.М.»

Юлиус выдохнул. Иногда ему хотелось находиться в состоянии написании писем бесконечно долго. От этого, правда, страдало их содержание, поэтому мужчина сложил листок вчетверо, спрятал во внутренний карман шинели и вернулся к своим прямым обязанностям.

К рутине.

Юлиус Моргенрот навис над донесениями, и лицо оказалось изуродовано еще и недовольной гримасой придирчивости. Через текст приходилось продираться. Печатные буквы подпрыгивали в строчках, выпадали из стройных рядов и не хотели соблюдать никакой дисциплины. Информация не отличалась разнообразием. Львиную долю отчетов можно было описать двумя словами: «новостей нет», но отнестись к ним халатно означало предать Родину. Или превратиться в Николая Полько.