Римские тайны. История, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках

Дружная и сплоченная семья

«Папа не предан земле, потому что некому заплатить за похороны. Дон Камилло клянется, что не получил ни сольдо от его святейшества и делом занимается донна Олимпия. Та отрицает, что является наследницей. В итоге его святейшество вынужден прозябать в темном углу какого-то сарая». Эти слова флорентийского посла записаны сразу после смерти Иннокентия X. Всего несколько строк, но их достаточно, чтобы дорисовать в воображении всю картину. Дон Камилло, упомянутый дипломатом, – это как раз Камилло Памфили, сын Олимпии Майдалькини.

Бросая вызов всесильной матери, он отказался от подарка дяди, кардинальского места, чтобы жениться на другой Олимпии – Альдобрандини, вдове вельможи Паоло Боргезе.

«В воскресенье вечером, – пишет анонимный летописец, – <…> величественные останки так и не были преданы земле, ибо гроб для тела оказался не готов и никто не возжелал потратиться на похороны <…> Поэтому неудивительно, что на следующий день толпа породила тысячи обвинений в скаредности в отношении членов семьи, что пожалели сотню скудо на захоронение тела своего папы.

Папы, который не побоялся распотрошить казну церкви, чтобы озолотить каждого из них».

Долг папы Иннокентия X, подсчитанный Апостольской палатой, оказался поистине огромным: 8 миллионов 600 тысяч скудо. После традиционного трехдневного ритуала прощания с телом, не найдя подходящего гроба и места для временного «хранения» в какой-либо сакристии, бедный Джованни Баттиста Памфили оказался в сырой мышастой подсобке, где хранились «разного рода веревки, железный и плотницкий инструмент и прочие орудия подмастерьев».

В итоге обеспечить плохонький гроб вызвались два папских мажордома (один из которых плюс ко всему был некогда уволен понтификом). «Таков великий урок папам, – заключает очередной летописец, – не следует ожидать ответного расположения от родни, ради которой порой приходится рисковать честью и добрым именем». Наш Паскуино тоже не удержался и ввернул словечко для донны Олимпии: «Пастырь умер, – читали прохожие на висящей на статуе табличке, – а нам осталась корова».

За великолепием шедевров на площади Навона практически невозможно углядеть крохотную мраморную головку на стене между окнами третьего[11 - В Италии отсчет этажей сдвинут на один относительно российского. То есть наш первый этаж считается цоколем, вестибюльным этажом, второй – это итальянский первый и так далее.] этажа дома № 34.