Пушкин. Изнанка роковой интриги

На всесоюзном юбилейном торжестве в Большом театре по случаю 150-летия Пушкина академик Игорь Грабарь, опираясь на чернецовскую запись, официально объявил этот рост Пушкина: 166,5 сантиметра[10 - И.Э. Грабарь. Внешний облик Пушкина. Пушкин. Материалы юбилейных торжеств. М. – Л., Изд. АН СССР, 1951, с. 151.]. О том, что, кроме чернецовского, других свидетельств нет и что рост 166,5 точен, заявляют авторы академической «Летописи жизни Пушкина», изданной в 1999 году[11 - Летопись жизни и творчества Пушкина. Сост. Н.А. Тархова.

М., 1999, т.3, с.468.].

Однако Чернецов, а следовательно, и Грабарь, и все остальные – ошибаются. Кроме Льва Пушкина и Чернецова существует третий свидетель роста поэта.

Главный свидетель

Как ни странно, именно этот свидетель указал рост поэта точнее других, ибо им оказался не кто иной, как сам Александр Сергеевич, на что до сих пор не обратили внимания биографы.

Сохранившийся в архиве документ относится к 29 ноября 1825 года и требует небольшого пояснения.

Через две недели на Сенатскую площадь Петербурга выйдут восставшие полки, о чем Пушкину, пребывающему в ссылке, неведомо.

Сидеть в Михайловской дыре до смерти надоело. Едва услышав, что какой-то солдат, приехавший из столицы, рассказывал о смерти Александра I, Пушкин для проверки слуха посылает в Новоржев кучера Петра. Тот вернулся, подтвердив слух: присягу принял новый царь Константин. Надежды рухнули – надежды возникли. Царь умер – да здравствует царь! Первая мысль Пушкина – о том, что проблемы его решатся сами собой.

За несколько часов до того, как Пушкин узнал о смерти царя, он писал А. Бестужеву: «…Надоела мне печать… поэмы мои скоро выйдут. И они мне надоели…». Теперь происходившее вселяло сдержанный оптимизм. Неслучайно Анненков назвал часть жизни поэта Александровским периодом: со смертью Александра I закончилась историческая эпоха. Коронация преемника обещала амнистию. Опасные планы побега за границу отложены, желание узника – немедленно ехать в Петербург. Иван Новиков полагает, что Пушкин рассчитывал на обещание лицейского приятеля и дипломата Горчакова раздобыть ему загранпаспорт.

«Так все пути к отступлению были отрезаны, – пишет Новиков. – Он (Пушкин. – Ю.Д.) волновался не только близким свиданием с Керн. Он вспоминал и Горчакова: мог бы не говорить, но если сказал, так и сделает. Но он ясно представил, что покидает Россию, – как будто привычная мысль, и все же холодок пробежал по спине»[12 - И.А. Новиков. Пушкин в изгнании. М., 1985, с.715.].