Семнадцать мгновений весны

– По-моему, предательство страшно, но еще страшнее равнодушное и пассивное наблюдение за тем, как происходит и предательство и убийство.

– В таком случае, может быть только одно участие в этом: прекращение убийства.

– Сие от вас не зависит.

– Не зависит. А что вы называете предательством?

– Предательство – это пассивность.

– Нет, пассивность – это еще не предательство.

– Это страшнее предательства…»

Шелленберг сказал:

– Это были тонные бомбы, не меньше.

– Видимо, – согласился Штирлиц.

Он сейчас испытывал острое желание выйти из кабинета и немедленно сжечь ту бумагу, которая лежала у него в папке – рапорт Гиммлеру о переговорах «изменников СД» с Западом. «Эта хитрость Шелленберга, – думал Штирлиц, – не так проста, как кажется. Пастор, видимо, интересовал его с самого начала. Как фигура прикрытия в будущем. То, что пастор понадобился именно сейчас, – симптоматично. И без ведома Гиммлера он бы на это не пошел!» Но Штирлиц понимал, что он должен не спеша, пошучивая, обговаривать с Шелленбергом все детали предстоящей операции.

– По-моему, улетают, – сказал Шелленберг, прислушиваясь. – Или нет?

– Улетают, чтобы взять новый запас бомб…

– Нет, эти сейчас будут развлекаться на базах. У них хватает самолетов, чтобы бомбить нас беспрерывно… Так, значит, вы считаете, что пастор, если мы возьмем его сестру с детьми как заложников, обязательно вернется?

– Обязательно…

– И будет по возвращении молчать на допросе у Мюллера о том, что именно вы просили его поехать туда в поиске контактов?

– Не убежден.

Смотря кто его будет допрашивать.

– Лучше, чтобы у вас остались магнитофонные ленты с его беседами, а он… так сказать, сыграл в ящик при бомбежке?

– Подумаю.

– Долго хотите думать?

– Я бы просил разрешить повертеть эту идею как следует.

– Сколько времени вы собираетесь «вертеть идею»?

– Постараюсь к вечеру кое-что предложить.

– Хорошо, – сказал Шелленберг. – Улетели все-таки… Хотите кофе?

– Очень хочу, но только когда кончу дело.

– Хорошо. Я рад, что вы так точно все поняли, Штирлиц. Это будет хороший урок Мюллеру. Он стал хамить. Даже рейхсфюреру. Мы сделаем его работу и утрем ему нос. Мы очень поможем рейхсфюреру.

– А рейхсфюрер не знает об этом?

– Нет… Скажем так – нет. Ясно? А вообще мне очень приятно работать с вами.

– Мне тоже.