Сцены из нашего прошлого

Выражение лица у Силантия торжествующее. Я отмечаю это про себя, а поп видит, что я заметил. Он приходит в смущение, опускает голову, с удвоенным рвением шепчет молитву. Идет дальше, бережно держа в руках кувшин со святой водой.

– Что князь, тоже хворает? – спрашиваю у Микыфора.

Боярин кивает, крестит себе живот от сглаза и спешит вслед за Силантием.

И вот мы на южных рубежах Рязанского княжества, дикого поля, земли незнаемой, где летом стоят шатры половецкие, а зимой бегают волки да лисицы. Девственная степь, покрытая снегами, яруги, занесенные почти до самого верха, так что осталась неглубокая, но от этого еще более коварная впадинка – провалишься в нее, ищи свищи тебя потом; половецкие шеломени с каменными истуканами на самом бугре – все свидетельствует о том, что Рязань уже близко.

Половцы считают дикое поле своим, а рязанские правители – своим. Степняки нападают летом. Неожиданно появится малый отряд, налетит на село, изобьет одних жителей, попленит других, и ускачет воровато в степь.

Разгневается тогда князь Рязанский, а то и Муромский и пойдут с братией вглубь половецкой земли мстить. Перебьют басурман, отполонят русских людей, волов и овец множество домой пригонят, а вместе с ними привезут и аманатов-заложников из ханских детей, чтобы в следующий раз кипчакам было неповадно.

Еще до первых холодов половцы откочевывают на юг, тут им свою скотину не прокормить. Поэтому зима – время спокойное, князь едет собирать полюдье, пирует и пьянствует с дружиной, копит силы к весне.

Только не в этот раз.

На подступах к Рязани с той стороны, откуда мы едем, есть город Пронск. Достигнув его пределов, когда виден стал бревенчатый детинец, вернее то, что от него осталось, а по краям дороги чернели разоренные, сгоревшие починки и выселки, все поняли, что сон Ингваря Ингваревича был вещим, а девка-половчанка сказала Коловрату чистую правду.

Обоз остановлен. Лепшим и малым дружинникам велено явиться на-конь в голову обоза. Отроки и бояре хмурятся, у Инвгаря Ингваревича лицо серое, прозрачные светлые глаза потемнели.

Глубокая вертикальная морщина прорезала лоб. Борода торчит дыбом.

Прискакали в Пронск. Спешились. Идем там, где можно пройти. На месте домов черные печные трубы, занесенные снегом. По сгоревшим, запакощенным улицам гуляет ветер, сырой, пронизывающий, хлесткий. Лежат груды хлама, строительного мусора, стоят разбитые телеги. Оглобли словно костлявые пальцы тычут в небо. Ветер гоняет растрепанную солому.