История одной жизни

В ходу была также линейка, которая приводилась в действие по любому заслуженному поводу.

Однажды, после проверки домашнего задания, учитель румынского языка Урсулеску велел мне привести родителей. Пришла мама, и учитель показал ей кляксу на одной из страниц моей тетради. Затем он вынул из секретера чистую толстую тетрадь и в виде наказания велел исписать ее текстом испорченной страницы. Мама не отходила от меня несколько вечеров, подавая какао, чтобы я не уснул и выполнил задание к сроку. Наконец, я вручил вымученную тетрадь расплывающемуся в улыбке господину Урсулеску.

Ежедневно по приходу в школу нас проверяли на чистоту: осматривали шею, воротнички, ногти и обязательное наличие двух платков: для глаз и носа. Так воспитывали гимназистов.

Помню, как на первый урок французского языка вошел грузный мужчина. Все встали, и мсье Друэ задал вопрос по-французски. Класс замер, не понимая вопроса, но на помощь тут же пришли ученики, которые изучали французский язык со своими гувернантками.

С этого момента и до конца учебы мы, не знавшие ни одного слова по-французски, и он, не знавший ни одного слова по-румынски, прекрасно общались. В результате этого общения я легко освоил французский. До сих пор могу прочитать отрывок из басни Лафонтена «Ворона и сыр».

Папа любил покупать мне книги, в особенности романы Жюля Верна, поэтому на сегодняшний день я, возможно, рекордсмен по количеству прочитанных книг этого автора. За короткий период обучения в советской школе я полюбил произведения Аркадия Гайдара, которые брал в городской библиотеке.

Русский язык я знал с детства, и учиться мне было легко.

Начало эвакуации

Наступил 1941 год. Мы проснулись рано утром 22 июня из-за того, что стекла дребезжали от разрывов бомб на бульваре. Я помню низко летящие немецкие самолеты с крестами на фюзеляжах, издающие свирепый устрашающий гул. От самолетов отрывались черные точки бомб. Испугавшись, я крикнул бабушке Цейтл: «Молись Богу!»

Должен заметить, что после ареста отца весной к нам подселяли советских военных.

Сначала это был капитан медицинской службы, человек низкого роста, среднего возраста, ничем не примечательный. Он тихо входил через парадную дверь и ложился спать, не общаясь с нами. После него у нас проживал летчик по фамилии Шрамко, к которому из деревни приехала жена. Летчик был краснощекий, подстриженный под «бобрик», тоже ничем не примечательный. Все разговоры супругов велись вокруг еды и нарядов.