Нигилист-невидимка

Поленья звонко разлетались с одного удара, эхо разносилось над озером.

– Привет, Юсси! – небрежно кинул Ежов в ответ на настороженное «Хэи» и повёл Савинкова в обход дачи.

Обогнули загадочную пристройку, из которой торчала дымящая труба и доносился механический стук. Через заднюю дверь особняка вошли на кухню с английской плитой, обустроенную некогда с размахом, но заросшую хламом от лени и мшелоимства прислуги.

Простоволосая мрачноватая баба в переднике, чистившая картошку на краю большого стола, молча кивнула на пожелание доброго утра.

От плиты несло жаром. Булькала на огне полуведёрная кастрюля. Отставленный к углу, тихо поскрипывал чайник.

Было душно, но духмяно, пахло щами со свинятиной. У Савинкова выделилась слюна.

– Марья, подай нам чаю и к чаю чего-нибудь лёгкого, – распорядился Ежов, и Савинков понял, что сытый голодному не товарищ.

Согнав кухарку, журналист вольготно расположился за столом, закинул ногу на ногу, достал папироску, постучал по крышке портсигара, утрамбовывая табак.

«Как у себя дома», – Савинков опустился на жёсткий табурет, поставил к ногам саквояж, задвинул под стол, поёрзал.

Кухарка всё так же молча принесла аршинную французскую булку с хрустящей корочкой, жёсткую снаружи и божественно мягкую внутри, плошку топлёного коровьего масла и розеточку мёда.

– Рассказывай, друг мой ситный, какими судьбами?

– Sans oreilles[3 - Не для чужих ушей (франц.)], – сказал Савинков, не надеясь, впрочем, что Ежов поймёт.

– Ой, да ладно, – отмахнулся репортёр, который догадался лишь, что когда баре разговаривают по-французски, они не хотят донести секреты до неуместной черни.

 – Марья никому не расскажет.

“Держать немую прислугу очень удобно”, – подумал Савинков.

– Когда она жила в гареме турецкого султана, то по молодости лет и легкомыслию докучала всем своей болтовнёй. За это евнухи укоротили ей язык, перепилив тонкой шёлковой нитью, – словно угадав его мысли, доверительно поведал Ежов и обернулся к кухарке. – Правда, Марья?

– Твоими бы устами, – буркнула она без всякого почтения.

 – Который год в сераль меня сватаешь. Где он, твой султан?

«Вот и ведись с таким чёртом», – Савинков заново привыкал к столичной богеме, язвительной и пустословной.

Марья подала накрытый ватной купчихой заварочный чайник и потёртое ситечко. Поставила чашки Императорского фарфорового завода. Ежову без ручки, Савинкову – с обколотым краем. На блюдца не расщедрилась или от сервиза не уцелело.