Люди как реки

Там, в абсолютной недосягаемости для начальства, разговоры о тряпках, там же торгуют тряпками, можно запросто примерить вещь, отсчитать рубли, если пришлась впору, или взять в кредит – до получки. Там разговоры о свадьбах и разводах, об изменах и примирениях – любимые разговоры женщин, неважно, замужних ли, холостых. Разговоры о повышениях по службе, перемещениях, о переменах к лучшему или худшему в связи с повышениями или перемещениями. Разговоры о страшных болезнях и удивительных исцелениях – все это составляет женский клуб, восполняющий дефицит простого человеческого общения, перемалывающий в муку косточки ближних, питающийся слухами и рождающий слухи, делающий ставки на одних и безжалостно списывающий в тираж других.

Между тем рядом идет работа. Что-то делается путное или бессмысленное, пишутся одинаково благополучные отчеты, переплетаются в аккуратные книжки, устанавливаются на полки архива, копятся там, пылятся. Проводятся совещания, вывешиваются плакаты с объявлениями, по которым можно легко судить о кипучей жизни института.

Раз в месяц, по четвергам на предзащиту собирается Ученый совет, подремывая, слушает диссертации молодых да ранних. И уже поговаривают в курилках, что одного заседания маловато – столько диссертаций на подходе.

А где-то в неведомых административных дебрях, на недоступной полке лежит его синяя папочка. В ней стопка листков – одиннадцать заявок на изобретения, созданных им в первые несколько лет интенсивной жизни и оформленных могущественным первым отделом без его ведома устрашающими фиолетовыми штампами «Совершенно секретно.

Для служебного пользования».

На этих листках, чтобы можно было своевременно дать им нормальный ход, превратив в документ, не хватало малого, но совершенно необходимого – драгоценной каракульки тогдашнего директора института академика Копытина, прозванного в народе Парнокопытиным. Приклеилась кличка к директору потому, что волей слепой судьбы и низменной человеческой жадности он стоял во главе сразу двух институтов – питерского, считавшегося головным, и московского, поднимавшегося, как на дрожжах, вследствие непосредственной близости высшего начальства.

Вересов так и не получил сколько-нибудь доходчивого разъяснения сложившейся ситуации, а после появления зловещих фиолетовых оттисков разговоры о синей папочке и листках, находящихся в ней, прекратились как по команде.