Квестер

Пахан охотно «вершил правосудие», находя в этом особое удовольствие: он ещё на «зоне» обнаружил, что чувство чужого страха приводило его в состояние какой-то необыкновенной эйфории. К тому же он, был единственным, кто знал, что умирают не настоящие люди, а какие-то их электронные копии.

Вначале в провинившихся, слава богу, недостатка не было – к «высшей мере» Пахан приговаривал тех новичков, которые всё-таки пытались бежать. Их сажали в «тюрьму» (в глубокую яму, закрытую тяжёлой бревенчатой крышкой), и по мере надобности доставали по одному и казнили «через расстрел».

Показательная экзекуция проводилась всякий раз, когда в Обители набиралось пять-семь вновь прибывших. С этого и начинался процесс их «приобщения к обществу».

Однако побеги вскоре прекратились: страх быть уничтоженным «лучом» или пойти на корм «слугам Сатаны» был сильнее призрачной возможности найти лучшую судьбу. И Пахан стал казнить за любую провинность. Причём, не только гражданских.

Патрульных и охранников, повинных в недосмотре или ещё каком-либо преступлении, Пахан тоже казнил, наравне с пойманными беглецами. Примером тому был вчерашний случай с этим амбалом. А что делать: власть – зверюга прожорливая! Владыка, Спаситель, Учитель уже не мог остановиться.

Теперь казни ожидали двое: тот паренёк, что случайно пальнул во время погони за Тестером и, само собой, Дед Пихто.

3

В огромной общей комнате Обители (в которой впервые себя обнаружил Тестер) охранники выстроили всех «гражданских» в две шеренги.

Прошедший день был щедрым на новичков: в ангаре обнаружилось двое, да ещё троих привели солдаты из-за частокола. Новичков вывели вперёд, и они стояли, вытирая сопли и глупо озираясь по сторонам.

Наконец, появился Владыка. Бойцам скомандовали «смирно!», гражданские грохнулись на колени. В глубочайшей тишине Пахан неторопливо прошёл перед строем, оглядывая каждого. Никто не смел взглянуть в его глаза, все в страхе наблюдали, как колышется на плече Учителя страшный «луч».

Владыка проследовал до своего «трона» – большого кресла, установленного на возвышении, уселся в него и хлопнул в ладоши.

Солдаты и охранники стали «вольно», гражданские поднялись с колен. Пахан подождал, пока стихнет шум и начал речь.

– Дети мои! (Пахан, счёл это обращение наиболее подходящим: он – Пахан, отец, все они – его дети).