Сквозь седые хребты

К тому же поджимали сроки, пересмотренные Государственной Думой. Теперь здесь был необходим руководитель менее всего либеральный. Изо всех к таковым на дистанции пути относился именно Иосиф Магеллан.

Борис Васильевич Зеест считал, что настоящий период потребует и больших, чем планировалось, затрат. В рабочей силе недостатка не было. Людские резервы черпались за счет все новых партий арестантов, прибывающих с Усть-Кары и Раздольного. По весне, с началом судоходства, по Шилке начнут прибывать переселенцы с запада…

…Начальник охраны по участку ротмистр Муравьев очень резко, на повышенных тонах, отчитал хорунжего Микеладзе, пригрозив домашним арестом за халатное отношение к служебным обязанностям.

Это в лучшем случае. В худшем ротмистр обещал написать рапорт в Нерчинское управление.

– Да я вас! – кричал Муравьев, размахивая перед опухшей физиономией хорунжего шерстяной перчаткой. – Немедленно! С конно-разъездным конвоем! В Раздольное!!

Обложив напоследок все и вся страшными матерными словами, ротмистр ускакал на тоннель, чтобы лично проверить охранную службу горе-командира.

Микеладзе, чрезвычайно разобиженный на «муравья», вернулся в казачье зимовье. Стукнув доской, достал откуда-то припрятанную недопитую бутылку.

– Ваш благородь! – в узкую дверь зимовья протиснулся здоровенный казак в лохматой папахе.

– Ппо-шел вон! – оскалился хорунжий, не успев закусить крепкий спирт горстью квашеной капусты из миски на столе. – Без дозволенья не входить!! – звонкий с акцентом голос рвался из зимовья.

Казаки, столпившись на улице, недоуменно развели руками. Пойми, мол, этих благородь-командиров. Один только что распекал за худую службу, веля за арестантами ехать, на ночь глядя. Другой, укрывшись в зимовье, пьет вмертвую. Сейчас опять нарежется, хоть выжимай, а их, бесхозных, закинут снова в караул на тоннель. Дюже не любят казачки этот промороженный громадный коридор, вырубленный в сопке. Сильно пугали гранитные черные своды. Так и чудится, что рухнет, как отойдешь от входа вглубь.

Боязно далеко заходить. Уж больно там не по себе становилось. Попадая под своды, некоторые казаки снимали папахи и крестились.

– Ваш благородь?! – нараспев повторял тучный бородатый казак, наклоняясь ухом к двери и слегка постукивая кулачищем в доску.

– Кому сказано? Вон!! – грозно раздалось изнутри. – Зарублю! – люто орал хорунжий.

– Подчиненные переглянулись. Вести дальнейшие переговоры бесполезно. Муравьев вообще куда-то сгинул на своем горячем Воронке.