Уходящие в вечность

В предисловии к дневнику обратила на себя внимание такая запись: «Завещан моей внучке Власовой Анне Валерьевне». Приложен был также адрес самой Клавдии Ивановны в Ульяновске и ее телефон.

Мне стало интересно узнать, где находится оригинал дневника, жив ли автор, и если да, то имеется ли возможность поговорить с этой женщиной, так просто и доступно написавшей о величии подвига и человеческом горе ленинградцев. Не откладывая дела в долгий ящик, позвонил в Ульяновск и имел счастье разговаривать с самой Клавдией Ивановной, которая любезно поведала историю одного из своих стихотворений, помещенных в дневнике.

Написала она его в самое смертное блокадное время, когда многими ленинградцами овладела безысходность, они подошли к краю пропасти, из которой уже не могло быть возврата. По своему стилю и ритмике стихотворение созвучно «Казачьей колыбельной» Михаила Лермонтова. Написано оно было в феврале 1942 года, называется «Блокадная колыбельная».

Вновь воздушная тревога.

За ночь третий раз.

Я лежу в своей постели,

Не смыкая глаз.

Мой единственный сыночек

Рядышком лежит.

Неподвижный и холодный,

Третьи сутки спит.

Спи, родной, не просыпайся!

Я прошу как мать!

Вдруг опять попросит хлебца,

А мне негде взять!

Тяжко каждому солдату

На любой войне!

Умирать голодной смертью

Тяжелей вдвойне.

Скоро я по Божьей воле

Обрету покой.

Перед смертью крепко-крепко

Обнимусь с тобой!

Чтоб в одной могиле братской

Вместе нам лежать!

Спи, мой славный! Спи, хороший!

Я прошу как мать.

В нашем городе блокадном

Хуже, чем в аду.

И я с радостью великой

На тот свет уйду!

Уготовано за муки

Место нам в раю!

Спи, дитя мое родное!

Баюшки-баю.

В этом стихотворении Клавдия Никифорова рассказала о безутешном горе своей матери и умиравшем десятимесячном брате Сереже. Он умер позднее, в поезде, когда семью удалось наконец эвакуировать. Клава, ей тогда было восемнадцать лет, вынесла тело брата из вагона на остановке и положила сверху на гору других трупов.

Названия станции она не запомнила. Всего из многодетной семьи Никифоровых умерли одиннадцать человек. Отец Клавы ушел из жизни самым первым, еще до войны. Он был расстрелян в 1937 году как «враг народа».

В «Блокадной колыбельной» меня поразило то, как восемнадцатилетняя девушка смогла понять и передать чувства женщины-матери, какой она сама еще не была. Страдания матери стали ее собственной мукой, ее горем.