Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья

Жили бедно, продукты доставляли нерегулярно, о сливочном или подсолнечном масле мы и понятия не имели. Сказывалась ленинградская блокада, малокровие. Короче, все мы впали в апатию. Наше начальство прекрасно это знало, но ничего не предпринимало.

Именно в это тяжелое время я впервые вплотную столкнулся с Наркоматом внутренних дел (НКВД).

Однажды я дежурил на кухне – командир нашего отделения предпочитал доверять мне раздачу пищи, считая, что я делаю это справедливо. Дементьев, курсант пятого курса, которого я сменял, указал мне на один из запертых шкафов, предположив, что в нем, возможно, находятся ворованные продукты.

– Я не смог его открыть. Попробуй ты, тем более что теперь твое дежурство, – сказал он.

Я выяснил, что ключ от шкафа находится у повара, который уже ушел домой. Вызвали дежурного офицера, и тот взломал замок ломом. В шкафу лежал завернутый в газету килограммовый кусок сливочного масла.

Это был июнь 1942 года. Незадолго до того Сталин издал приказ, согласно которому любой человек, пойманный с поличным на воровстве армейского продовольствия, подлежал расстрелу на месте.

Такой приказ был радикальной мерой, ибо воровство процветало и превращалось в серьезную проблему снабжения фронта.

Я слышал об этом приказе, но до сих пор непосредственно не сталкивался с его применением на деле. К нам прислали несколько офицеров НКВД, которые арестовали повара. Началось расследование, и меня вызвали в качестве свидетеля.

Признаюсь, меня охватил ужас. Все тогда жили в смертельном страхе перед этой организацией.

В пустой комнате офицер безопасности усадил меня на стул перед столом, на котором лежал лист бумаги и карандаш.

Оперативник задал мне несколько вопросов. Подозревал ли я вора раньше, известно ли мне было, что он хранит масло в шкафу, производил ли я дознание по собственной инициативе, собирался ли поймать повара на месте преступления и действовал ли, руководствуясь патриотическим долгом или исходя из каких-то других мотивов.

Я объяснил, что вообще не знаю этого повара, и рассказал обо всем, что произошло на кухне в тот день.

Все это время офицер что-то быстро строчил на бумаге. Когда у него больше не осталось вопросов, я увидел, как на первой странице он крупными буквами написал сверху: «ПРОТОКОЛ ДОПРОСА». Сначала я даже не мог понять, о каком допросе шла речь, и только потом осознал свою роль в этом деле.

Через несколько дней всех курсантов училища собрали во дворе – явление из ряда вон выходящее.