Юрьевская прорубь

Варфоломей и Трифон сидели за столом. Возле них на лавке стоял бочонок с пивом, из которого они время от времени черпали деревянными ковшами.

В другом углу избы Николкина мать чинила рубаху. На полу перед большим комком воска, не обращая ни на кого внимания, сидел Саввушка, трехлетний Николкин брат. Он был поглощён своим любимым делом – лепил из воска собак, лошадок, голубей и кошек.

Николка с Мартином лежали на печи, высунув головы из-под занавески.

По Трифону было заметно, что он уже давно начал утолять жажду: у него было красное лоснящееся лицо и осоловелый взгляд.

Он рассказывал:

– Ну, думаем, пришёл наш последний час. Бросили мы вёсла, легли на дно – лежим молимся. А ветер в снастях стонет-завывает, сердце рвёт, будто мы уже покойники. Посудина моя скрипит, того и гляди, развалится. С каждой новой волной думаю: теперь конец. А сам лежу по горло в воде и – веришь, Варфоломей? – плачу. Да, лежу и, как дитя, плачу…

Трифон зачерпнул из бочонка и выпил. Это был плечистый мужчина с короткой чёрной бородой.

На нём была чистая белая рубаха с чёрно-золотой вышивкой у ворота, схваченная в стане жгутом, тоже из чёрной и золотой пряжи.

Николка попробовал представить себе Трифона плачущим и не смог. Мальчик кривил лицо, думал о жалостном, сам чуть не расплакался, но лицо Трифона в воображении его оставалось медно-красным, лоснящимся и сонным от хмеля.

Меж тем Трифон продолжал свой рассказ:

– Да… Лежу и плачу. Вспомнил обиды, какие причинил жене своей безответной, безропотной… Вспомнил малых своих детушек – тоже и перед ними я оказался не безгрешен!.

. Вспомнил, кого когда обмерил-обвесил. Кого словом неласковым ушиб, кого – кулаком, а кого – кистенём… Да… Много в жизни было всякого, Варфоломей! Больше, конечно, просто кулаком. Вот этим!

И он поднял крепко стиснутый пудовый кулак и поднёс его близко к глазам, отчего глаза его немного скосились к носу и лицо приняло как бы недоумевающее выражение. Разжав пальцы и уронив ладонь на стол, он продолжал:

– Всех вспомнил.

И помолился я в сердце своём: Никола-угодник, смилуйся! Как же мне умирать, не заслужив перед людьми великие вины свои? С какими глазами предстану я перед Спасителем нашим и перед Матерью его Пречистой, заступницей нашей?.. Да… А сам плачу. Вдруг меня словно кто толкнул и посветлело будто. Поднял я голову и – веришь, Варфоломей? – вижу: идёт к нашему судну Никола-угодник. Да… Совсем такой, как на иконе. Волосы и бородка курчавая белеют, что пена морская.