Комбат. Беспокойный

 – То есть, как ты говоришь, пятьдесят на пятьдесят: может, конечно, и проснулся бы, но уже не здесь…

– Ты бы сел, – подхватил Бородин, – а на зоне, между прочим, выпивку достать непросто. Да и стоит она дороговато, особенно для человека, которому никто не носит передачи. И вот сидишь ты за колючей проволокой – живой, здоровый, трезвый и сильно страдающий от абстинентного синдрома, – а в твой крепости тем временем обживается новый хозяин… Как тебе такой вариант? Ты этого хочешь? Этого добиваешься?

– Может, уже хватит? – мрачно поинтересовался Сергей, ожесточенно дымя сигаретой.

– Ну вот, все-таки обиделся…

– Да не обиделся я! Просто не люблю пустой треп. Все, что ты мне тут так красочно расписываешь, я лучше тебя знаю: и про здоровье, и про деградацию, и про то, что пьяный для вора – что для голубя хлебный мякиш, подходи и клюй. А толку-то? Какие будут конкретные предложения – начать новую жизнь?

– Не обязательно, – пожал плечами Алексей Иванович. – Твоя жизнь – твое личное дело.

Нравится жить, как живешь, – на здоровье, никто тебе не запретит. Только я бы на твоем месте уехал подальше от чужих глаз. Есть у меня один знакомый, он может подобрать подходящий вариант – такой, чтоб тебя и новое место устроило и денег потом на всю оставшуюся жизнь хватило. Ведь, что ни говори, квартирка-то у тебя золотая! Три комнаты почти что в центре – это, Серега, капитал! А ты сидишь на нем как собака на сене и ждешь, когда тебя облапошат.

– О, – с мрачным удовлетворением произнес Казаков. – Ай, Леха, ай, молодца! Сперва черными риелторами пугал, а теперь и сам туда же!

– Да пошел ты в ж…, – обиженно заявил Бородин и сделал вид, что собирается встать и уйти. – Риелтор риелтору рознь, а если думаешь, что на свете все, кроме тебя, мошенники и ворье, говорить нам с тобой больше не о чем. Сколько с меня за портвейн?

Он демонстративно полез в карман, четко осознавая при этом, что рискует здоровьем, а то и жизнью, презрительным тоном предлагая хозяину деньги за угощение.

– А в рыло не хочешь? – подтверждая его опасения, свирепо прорычал Казаков и тоже встал, с грохотом опрокинув табурет.

Впрочем, как и подозревал Алексей Иванович, его боевого пыла хватило ненадолго. Он сразу увял, потускнел, потупился и сел – вернее, попытался сесть на то место, где мгновение назад стоял табурет, и неловко шлепнулся на пол, смешно и нелепо задрав ноги.