Комбат. Беспокойный

Столичный стиль вождения не предусматривает высадки пассажиров на ходу, но Рублев все равно оставался начеку, краешком глаза наблюдая за Казаковым: бывший или не бывший, спившийся или нет, он был десантник и мог-таки поднести неожиданный сюрприз. – Ты, Серега, не темни, а скажи прямо: что, тебе неприятно меня видеть, не хочется со мной говорить? Я тебя обидел чем-то?

– Мне себя неприятно видеть, – все так же глядя в окно, откликнулся Сергей. – А ты… Да, командир, на тебя у меня зуб имеется.

– За что?

– За ту гранату.

Помнишь? Если б не она – вернее, если б не ты, – лежал бы я сейчас в земельке и горя не знал… На том перекрестке направо поверни.

– Зачем?

– Ко мне поедем. Или ты меня в таком виде хочешь в кабак пригласить? Там, за углом, гастроном, возле него тормозни. Я как раз за поддачей шел…

– За добавкой, – уточнил Борис Иванович, включая указатель поворота.

– Осуждаешь?

– А что я про тебя знаю, чтобы осуждать? – пожал плечами Рублев. – Вижу, что надломился, так ведь, наверное, не без причины.

Мужик ты был крепкий, правильный, без червоточины. И, раз сломался, значит, ударило тебя сильно. И как я могу тебя судить? Знаю, как жизнь бить умеет, потому и не сужу. Но и ты меня, пожалуйста, пойми. Русские своих в бою не бросают…

– Ты еще веришь в эти сказки?

– Для меня это не сказка, – строго напомнил Рублев.

– Да, это факт… – согласился Сергей. – В этом-то и беда. Только я не ранен, и помощь твоя мне, извини, не требуется.

– Бабушке своей расскажи, – грубовато ответил Рублев, сворачивая за угол.

 – А еще лучше ступай в собес и там огласи свою декларацию. Вот они обрадуются! Портрет твой на самом видном месте повесят и золотыми буквами напишут: «Человек, которому не нужна помощь». И цветы к нему будут по праздникам возлагать.

Казаков промолчал, но Борису Ивановичу почему-то показалось, что упоминать о возложении цветов не стоило.

– И потом, – продолжал он, спеша исправить положение, – обо мне ты подумал? Может, это не ты, а я в помощи нуждаюсь? Кругом одни неприятности, в жилетку поплакать некому, и вдруг – бах! – прямо на капоте знакомое лицо.

У меня радости полные штаны, а это самое лицо вдобавок ко всем прочим неприятностям заявляет: я, мол, тебя не знаю и шел бы ты, дядя, своей дорогой!

– Сдается мне, не пошили еще ту жилетку, в которую ты плакать станешь, – с сомнением заметил Казаков. – Впрочем, как знаешь. Охота тебе с алкашом возиться – возись на здоровье. Только имей в виду, дело это неблагодарное.