Сожженные мосты

Кабинет посла находился на втором этаже и представлял собой последовательность четырех комнат – присутствие[26 - Присутствие – так раньше называли приемную.], где никого не было, сам кабинет посла, еще один кабинет с двумя столами, в том числе шахматным, вроде как предназначенный для переговоров в приватной обстановке. И последняя маленькая комнатка с холодильником, парой кушеток и всем прочим, что необходимо, если хозяину кабинета потребуется остаться на ночь.

На столе – слой пыли, на ежедневнике – прошлый год.

В одном из ящиков стола я обнаружил две пустые бутылки «Столового вина № 5»[27 - То есть водка.] и одну полную. Бутылки я немедленно выкинул. Код сейфа мне сообщили, сам сейф был старым и сиротливо пустым. В общем и целом – предыдущий посол работой себя не утруждал…

Грязь в кабинете – непролазная, надо сказать, чтобы убрали. Карандаши даже не заточены. Окна тоже нуждаются в том, чтобы их помыли.

Выглянул в окно – только чтобы увидеть мелькнувшую по дорожке серую тень. Кошка – видимо, в парке их немало, прикормились.

Люблю кошек – тихие и умные животные. Таким же подобает быть разведчику.

У Кондратьева я истребовал местный справочник по органам власти и дипломатическим представительствам. После чего, найдя перо и чистый лист бумаги, начал выписывать посольства и составлять график визитов…

30 мая 2002 года

Варшава, Царство Польское

Гданьская набережная

Космы седого тумана, окутывавшие город ночью, отступали под настойчивыми ударами солнечных лучей, прятались в извилинах старинных улиц, ныряли в лениво текущую Вислу, опасливо прижимались к древним кирпичным стенам зданий центра города.

Над древней Варшавой вставал рассвет.

Среди тысяч экипажей – почему-то автомобили здесь называли именно так, хотя мы в дальнейшем будем называть как привычно, – так вот, среди тысяч экипажей, заполонивших в этот утренний час улицы Варшавы, ярким пятном выделялась алая открытая «Мазерати», которую уверенно и даже лихо вел высокий светловолосый человек.

Он отличался ростом, выправкой, изумительными темно-голубыми глазами, некоей небрежностью в манерах – не одной варшавской паненке суждено было потерять покой в этот день. Чтобы описать его парой слов и при этом сохранить идеальную точность, следовало бы сказать – истинный ариец. Слава Йезусу[28 - Йезус – Иисус, так произносят поляки.], в этом благословенном мире слова «истинный ариец» не имели такого жуткого смысла, какой они имеют в некоторых других.