Невская твердыня

Молча осмотрел его с ног до головы Иван Васильевич. Лицо его осенила добродушная улыбка. Незнакомец, заметив это, ободрился.

– Кто ты? – тихо спросил царь. – Каким случаем попал в государеву рощу?

Постельничий крикнул:

– На колени!

Вздрогнув, поспешно опустился юноша на пол.

– Отвечай, тебя спрашивает батюшка-государь!

– Дворянин я безродный. А забрел я сюда невзначай, гонялся за коршуном… Задрал он курицу на монастырском дворе… Чернецы меня послали. Прощенья прошу, батюшка-государь, не своей волей пришел я сюда!

– У кого же ты, неразумное чадо, под кровлей живешь, и кто тебя кормит и одевает да к порядку и благочестию приучает, и како царя и князя чтить и его воле преклоняться вразумляет? Кто?

Юноша взволнованно, с молящим взглядом, обратился к царю:

– Не пытай меня, государь!.

Лицо Ивана Васильевича нахмурилось.

Опять вступился постельничий:

– Отвечай государю без утайки.

Юноша, опустив голову, безмолвствовал.

Государь удивленно пожал плечами.

– Отведи для допроса к Борису Годунову.

Постельничий, поклонившись до земли царю, взял за рукав совсем растерявшегося парня и увел его.

* * *

Стиснутая со всех сторон густым еловым лесом поляна. Полдень. Солнце легло на красноватое стволье и сизо-зеленые хвойные лапы, ровными рядами многоярусно выпиравшие из толщи ельника. Пронзительно покрикивает иволга. Кружатся на солнце белоснежные бабочки. Пахнет разомлевшей от зноя смолой.

Сюда тайно собрались беглые крестьяне, предводимые Семеном Слепцовым, – мужики из усадьбы князя Шуйского.

– Теперича, братцы вы мои, – божьи мы люди, не княжеские… Довоевался наш государик… Исть народу неча стало. И то сказать – не двужильны мы… Живем – дай Бог терпенья! Юрьев день и тот Богу душу отдал!

– Знамо, Митрич, – не от радости в лес ушли: обедняли! Борода у нас с помело, а брюхо голо.

– Чего там!.. Юрьев день знатно бояре слопали. Куда ныне податься?! Вертят нами, как хотят. Словно бы и не люди мы.

– Так и этак, мои родимые, бросайте все – и айда за мной! Сведу я вас к одному человеку. Вольной жизнью заживем! Пра!

Старичок древний Парамон перекрестился, тяжело вздохнув, сказал:

– Война-то, знать… на роду писана батюшке Ивану Васильевичу… Да и без толку, Бог его прости!.. И-и-их! Помереть бы уж, што ли! Вот уж истинно: не молодостью живем, не старостью умираем.

– Чего для помирать? Пошумим еще… Жизнь трудна, а умереть тяжелее.