Слово и дело. Книга первая. Царица престрашного зраку. Том 2

А я и без того дураком не был… От Петра и полезла на Русь тоска бумажная: куды ни сунешься, везде про тебя в бумажку пишут. Я за един день при Петре столько бумаг писал, сколь ранее и за год писать бы не привелось…

Егорка Столетов налил себе еще, выпил и рот вытер:

– Эх, что уж тут! Петр зато просвещать стал…

Фельдмаршал тут его по лбу треснул.

– Вранье! – сказал. – Это все немчура придумала, что Русь до Петра была дикой, а они явились, как советники, и просветили нас! Немцу хлеб сожранный оправдать надо – вот он и придумал сие… Неправда это! Россия и до Петра не блуждала в потемках.

Василий Голицын, Ордын-Нащокин, Ртищев, Матвеев – люди были ума зрелого, разума высокого… И русские человецы задворками ума до Петра не ползали. Россия и ранее на столбовой дороге стояла. Европа-то сама могла бы у нас многому поучиться…

– Подъехал кто-то, кажись, – сказал Барятинский.

– Выглянь, Егорушко, – попросила старуха княгиня.

Егорка Столетов в окно поглядел.

– Прынц, – сказал, зубы скаля. – Прынц на крыльцо поперся…

– Какой прынц? Их теперь на Руси развелось, что нерезаных собак.

– Да тот, матушка-княгиня, что к дочке Трубецкого сватался.

– А-а-а, – догадалась старуха, – это Гессен-Гомбургский… Небось дома-то жрать нечего, так по Москве ползает, харчей ища… Что делать-то? – поднялась Анна Петровна. – В сенцах темно. Эй, Ванька, Мишка! Кто там не спит? – позвала слуг. – Посветите прынцу свечечкой…

Барятинский-князь загыгыкал, говоря:

– Ништо! Свечки жаль – такому обормоту светить.

Пущай бы впотьмах себе ноги ломал… Ги-ги-ги-ги!

Юрка Долгорукий запуган казнями был.

– Дяденька, – шепнул он фельдмаршалу, – вы бы потише, а то прынц сей в доводчиках ходит… Сказывали мне, будто на ваше место метит: в коллегии военной президента!

– А я в своем дому на лавке дедовской сижу! – разбушевался Долгорукий. – С коих это пор русские люди, чтобы поговорить, должны на двор выбегать? Или не стало чести более?

Вбежал казачок со свечкой. За ним, кланяясь, вошел принц Людвиг Гессен-Гомбургский: спереди на него глянешь – лицо, как топорище, сбоку зайдешь – будто лошадь.

К столу принц разлетелся, Егорка Столетов подвинулся, лавку освобождая… Уселся принц.

– Ныне, – заговорил, – его сиятельство опять понтировать немало изволили. И столь успешно, все диву давались…

– Какое еще там сиятельство? – спросил фельдмаршал.

– Граф Рейнгольд Левенвольде, – пояснил принц.

– Таких сиятельств не знаю, – отвечал фельдмаршал.