Слепой. Я не сдамся без боя!

За стеклом, забившись в угол оконного проема, нахохлившись и втянув голову в плечи, сидел мокрый голубь. Зрелище было неприятное; Федору Филипповичу даже почудился памятный с детства запах перьев и затхлости, и он переключил внимание на чашку, в которую Глеб только что налил зеленого чаю. Чай приятно выглядел и вкусно пах, но до кофе ему было далеко. – Не найду, так познакомлюсь – долго ли умеючи!

– И то правда, – согласился Глеб. – Музыку?

– Уволь, – взмолился генерал. – Я сюда пришел о деле говорить, а не музыку слушать.

Хотелось бы знать, что это за план «бэ», к осуществлению которого я должен привлечь телевидение. Учти, что после инцидента с «Северо-Западом» это будет непросто. Средства массовой информации просто-таки бьются в истерике. До захвата, небось, с этими беднягами из «Северо-Запад ТВ» даже кивком поздороваться считали зазорным, а теперь вспомнили про журналистскую солидарность и костерят нашего брата на чем свет стоит.

– Демократия, – опустив глаза в чашку, на которую сосредоточенно дул, сочувственно поддакнул Сиверов.

 – При Андропове, небось, и пикнуть не посмели бы!

– Ближе к делу, если можно, – ворчливо напомнил генерал. – Как ты намерен выйти на Юнусова?

Глеб все-таки глотнул чаю, поморщился и поставил чашку на блюдце.

– Я не случайно вспомнил Андропова, – сказал он. – В те времена проблемы исламского терроризма в нашей стране не существовало – по крайней мере, официально. Зато террористы водились, хотя и не в таких количествах. Одни захватывали самолеты с оружием в руках и требовали везти их в Турцию, другие выдвигали аналогичные требования, пугая экипаж куском хозяйственного мыла… Первых расстреливали, вторых запирали в психушке, и никто при этом не интересовался их вероисповеданием.

– Хорош чаек, – похвалил Федор Филиппович. – Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь. Вообще-то, на высшую меру у нас мораторий, а публичных казней не было с тех пор, как повесили последнего изобличенного полицая, но, если нужно для дела, можно сделать исключение.

Обещаю, что твой расстрел будет должным образом освещен в средствах массовой информации.

Глеб сделал вид, что поперхнулся чаем.

– Вот спасибо, – сказал он, прокашлявшись. – Вообще-то, умирать я не планировал, даже понарошку. Я уже столько раз это делал, что мне теперь никто не поверит, даже если я на самом деле при свидетелях протяну ноги.

– Ага, – сказал Федор Филиппович тоном человека, которому наконец-то открыли глаза.