Легендарный Корнилов. «Не человек, а стихия»

Когда он появился в зале Зимнего дворца, его встретили аплодисментами, и, как пишет военный корреспондент капитан Берг, «имя Куропаткина было у всех на устах». В то же время он отмечал, что сам военный министр был не радостен. «Он шел своей обычной тяжелой походкой, пасмурный, с опущенной вниз головой. В толпе говорили, что сегодня утром, когда стали известны в Петербурге события роковой порт-артурской ночи, он представил государю список лиц, которым могло быть вверено главное начальствование нашими военными силами в войне с Японией.

Говорили, что в этом списке свое имя он поставил последним». Но Николай II выбрал именно его.

Полковник Л. Г. Корнилов во время русско-японской войны 1904–1905 гг.

Дело в том, что боевая репутация Куропаткина стояла очень высоко, гораздо выше репутации военного министра и военного администратора. «В той порывистости, с которой, будучи на этом посту, он переходил от одного вопроса к другому, в той массе работы, которую он задавал главным управлениям военного министерства, требуя от них обширных справок то по одному вопросу, то по другому, видели не только большое трудолюбие и энергию, но и порыв к живому ратному делу… Говорили, что он тяготился канцелярским делом, неоднократно просил уволить его с поста военного министра и дать ему разработать план войны, которая угрожала России не далее как через пять лет.

И все верили, что он сделает это превосходно…»

Авторитет Куропаткина повысили большие Курские маневры 1902 года, в которых он действовал в качестве командующего Южной армией.

Он нанес поражение армии Московской, что укрепило мнение о военном таланте Куропаткина. Один из военных корреспондентов писал:

«Пишущему эти строки пришлось быть на Курских маневрах в той же роли официального военного корреспондента, в какой он отбыл русско-японскую войну, и вместе с Московской армией испытать все неудачи последней. Вместе с большинством офицеров этой армии восхищался он планами Куропаткина, энергией, с которою велся им маневр, и той верностью глаза, с которою он соображал и наносил нам удары в наиболее чувствительные места.

Помню, как энергично, как быстро велась им атака в сражении под Костровной, закончившим маневр. Как быстро мы, штаб Московской армии, должны были рассыпаться с пригорка, с которого наблюдали за ходом боя и который оказался неожиданно для нас центром стремления атакующего.