Степная сага. Повести, рассказы, очерки

Но, как только услышал слово «Будённый», взъярился как ошпаренный. Чертом подскочил ко мне. Чуть ли не в глаз тычет корявым, как сучок, пальцем и орет: «Это ты Будённый?»

Мне даже смешно стало от такой тупости. Ответил ему: «Неужели солдата от маршала отличить не можешь? Я – такой же Будённый, как ты Ворошилов».

Он от ненависти аж зеленым сделался. Глаза, как у рака, выпучились, рот перекривило. Командует: «Раздевайся!» – «Это еще зачем?» – «Раздевайся, гнида, а то зашибу».

Пришлось раздеться до исподнего.

Подхватил он мои отрепья и кинул в печь, прошипев при этом: «К утру сам от холода сдохнешь».

Хлопцы мне вскоре другую одежу принесли. Сняли с кого-то из умерших. Не пропадать же добру, когда еще может живым послужить?

Но Ржавый не успокоился на первой выходке. При любом подвернувшемся случае мстил, хоть и понимал, зараза, што никакой я не Будённый и даже не активист. Просто выбрал козла отпущения и вымещал свою злобу. Может, выслуживался таким образом перед немцами, а может, просто свое гнилое нутро тешил?

Однажды лежу на нарах после очередного «угощения» охранников, мозгую, как дальше действовать, что еще заковыристей придумать, чтобы головы им задурить.

Несколько недель так вот на одном кровопускании прокантовался. Похоже, сей трюк им приелся, уже не дюже впечатляет, бьют все сильнее и дольше. Так и все внутренности отобьют. Нужно еще на што-то исхитритса.

Тут заходит в барак мой «благодетель» и не орет, как обычно, а говорит масленым голосом (знать, придумал какую-то новую пытку): «Вставай, Будённый.

Неча симулировать».

Я сквозь охи и вздохи отвечаю: «После твоих сапог посимулируешь! Все потроха отбили. Не знаю, дотяну ли до утра».

«Счас узнаешь, – сипит он. Сдернул меня за шиворот, как щенка, с нар и поволок к выходу. – Узнаешь, сучье отродье, как от работы отлынивать, дурить нас своими фокусами! Я тебя отучу дурака валять!»

Выволок на улицу. У входа подельники его скучковались. Видать, был у них какой-то сговор насчет моей персоны. Стоят посмеиваются, покуривают, ожидают очередного «спектакля».

Несколько немцев тоже подошли, любопытствуют, что за развлечение Ржавый на этот раз придумал.

Мне дюже не по себе. Вижу, што бить вроде не собираюца, но и миловать – тоже.

Достал Ржавый три веревки из кармана. Две – потолще. А одну – тонкую, но крепкую, как дратва сапожная. Толстыми веревками связал мне руки и ноги. Подтянул, как бревно, к массивной входной двери и шипит по-змеиному: «Будешь отныне псом барачным.