Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады

Она суетливо протолкнула под стол сапоги, наклонившись, одной рукой стащила вязаные носки и, сунув ноги в туфли-лодочки, вскочила:

– Пожалуйста, не волнуйтесь! Мы сейчас все исправим! – и с искренней тревогой спросила. – А что случилось?

Валере было стыдно признаться, что раскричался из-за сломанной дверцы шкафа, и он замялся, еще больше раздражаясь:

– А вы идите и посмотрите!.. – и уже тише почти под нос пробормотал. – Что за свинское отношение к людям…

Через полчаса мастер Вадим чинил шкаф, а девушка-администратор стояла рядом и осуждающе косилась на артиста.

Видно, торопилась, дел-то по горло, но оставлять нервного постояльца опасалась.

Чтобы сбежать от нарастающего чувства неловкости, Валера сделал вид, что спешит на репетицию в филармонию.

Музыканты явились вовремя, радостные и разговорчивые, что снова задело Валеру, просидевшего в студии больше часа.

– Как на улице-то хорошо. Валер, только глянь в окно! – радовался Гольдберг.

– Нагляделся уже, – хмурился Валера.

 – Почему так поздно? Жду вас битый час…

Гольдберг в недоумении взглянул на часы, а потом посмотрел куда-то за спину. Это заставило Валеру обернуться. Володя убрал палец, характерным жестом стучавший по шее, и уронил авоську под стол. При этом раздался предательский перезвон бутылок.

– Бухать собрались? А меня в курс не ставите?

– Ты ж в завязке, – напомнил Миля.

Кровь хлынула в голову. Казалось, весь мир предал его.

– Меня, значит, чуть работы не лишили. А вам всё можно?

– Вале-е-ерик! – попытался сгладить степист Володька Ефименко.

 – Восьмое марта… Чего ты?

Даже на репетицию вырядился, как на праздник! Худой, высокий, длинноволосый. Володька стоял в белом пиджаке с камнями, в белой рубахе и в лакированных с набитыми на мыски железными пластинками ботинках. Злость накатывала волна за волной, а Володька будто не видел, продолжая что-то там говорить:

– Чего ты, как принцесса? Летом ко мне в Херсон приедешь. В море пойдём на моей яхте.

– Как принцесса? На твоей, значит, яхте?

Ребята удивлённо глядели на Валеру.

Он вплотную подошёл к степисту. Глаза негодующе сверкали.

–Валер, не кипятись… – почувствовал настроение Ободзинского и Володя, но тот не слушал. Развернулся и ударил наотмашь коротким хуком в челюсть. Степиста повело, он пошатнулся и начал оседать. Кто-то из музыкантов попытался поймать, но не успел, и Володя неловко распластался на пыльном паркете прямо в своём сверкающе-белом одеянии.