Спецназовец. Шальная пуля

Понятное дело, такое развитие беседы было бы невозможно, не успей Игорь Геннадьевич до этого принять вовнутрь граммов триста подогретого в полном соответствии с восточной традицией саке. Томилин, надо понимать, тоже встретил вечер пятницы не всухомятку, так что частично утраченное за годы разлуки взаимопонимание восстановилось быстро. Этому весьма способствовало то немаловажное обстоятельство, что при всем своем чиновном высокомерии и пробуждающейся в состоянии легкого подпития агрессивности Игорь Геннадьевич Асташов был трусоват, и предъявленное в развернутом виде удостоверение полковника ФСБ произвело на него именно то впечатление, на которое рассчитывал собеседник.

Впрочем, пусть бросит камень, кто без греха. Наверное, в России есть люди, которых не ввергает в ступор лицезрение упомянутого документа; возможно также, что довольно большой процент этих людей не имеет чести служить в поименованной силовой структуре и не боится спецслужб просто потому, что уродился недоумком и вообще ничего на свете не боится.

Но Россия, как известно, велика, народу в ней проживает много, и в пересчете на душу населения процент отморозков, не страшащихся ни бога, ни черта, ни ФСБ, выражается десятичной дробью с несколькими нулями после запятой.

Игорь Геннадьевич Асташов к этому убогому меньшинству никогда не относился, вид удостоверения мигом привел его в чувство, и беседа очень быстро приняла характер, свойственный всем без исключения беседам встретившихся после многолетней разлуки однокашников: а помнишь, как мы?.

. А Людка Иванова где, не знаешь? Как не знаешь, ты же по ней сох! Ну, а сам-то как?

Тут выяснилось, что обоим, увы, нечем похвастаться. (Это было в третьем по счету баре, в полвторого ночи, когда Игорь Геннадьевич уже не вязал лыка, а Томилин периодически ронял на грудь рано облысевшую голову. За прошедшие годы он стал каким-то лощеным, гладким и одновременно облезлым, отчего-то – не иначе как под воздействием выпитого – напомнив Асташову тухлую селедку в яркой фирменной упаковке.

Он не растолстел, как Игорь Геннадьевич, а просто окреп, заматерел, раздавшись в плечах и пояснице; дорогой костюм сидел на нем, как влитой, и чувствовалось, что заполнен он не дряблым жирком, а крепкой, литой мускулатурой. Время не пощадило некогда пышную шевелюру, и Томилин стригся по-спортивному коротко, практически под ноль. Лицо у него было твердое, в меру мужественное и гладко выбритое, зубы – ровные и белые, и пахло от него дорогим французским парфюмом.