Имам Шамиль. Том первый. Последняя цитадель

Скрытый в тенистом сумраке векового дуба, опираясь ладонью о его необъятный ствол, он чувствовал теплую шершавую поверхность коры, чувствовал и проступавшую сквозь разломы и трещины прохладную сердцевину, по которой неслышно двигались и давили вверх соки Матери-земли, распускались в птичьей высоте могучей вольной резной листвой.

Глядя на казаков, он не испытал страха. Встречи и стычки с урусами были часты и приучили его быть хладнокровным. Но почему-то в этот раз, сидевшие у костра гяуры, внушали смутную тревогу.

У него было ощущение, что ледяной ветер входил ему в грудь, а из спины выходил холод.

…Приглушенный стук копыт, заставил его быстро обернуться

– Кони не стоят на месте. Что решил? Люди ждут твоего слова.

Али говорил тихо, с бесстрастным лицом, по которому скользили сквозь листву розоватые тени заката. Его спина была пряма, как древко копья, кавалерийский короткоствольный штуцер лежал наготове поперек седла.

– Хочу, чтобы вы остались здесь. Держите гяуров под прицелом своих ружей и стрел.

Я поеду один к ним. Аллах милостив, возможно, смогу договориться. Там видно будет.

– Давай это сделаю я, брат! – голос Али был негромок, слова тверды, как пули.

– Гуро! Забудь! Это мое дело. Слушай меня! – решительно сказал Маги. – Мы

здесь, чтобы вызволить правоверных. Волла-ги! Дагестан – самая красивая и лучшая страна на земле. И мы – ее сыновья – дагестанцы – самый красивый и лучший народ!

– Уо! Эта сабля, – он в мгновенье ока извлек из ножен кривой клинок, – принадлежала еще моему деду! Потом служила отцу… И я, сын Исы, хочу поклясться на ее булате, перед вами, нашими горами и могилами предков, – в верности Всевышнему и Дагестану! Билла-ги! Эта сабля не раз умывалась кровью нечестивых свиней, от рук которых, пали наши отцы и деды.

Многие из нас еще падут в борьбе и не доживут до счастливых времен… Но мы поклянемся, что во имя наших гор нам не жалко и жизни. Хо! Иншалла!

– Аллах Акбар!

– Аллах Акбар!!

– Аллах Акба-арр!!!

Одноглазый Маги, держа ясный полумесяц клинка, поднял его над папахой.

Старый Юсуф просветлел лицом, улыбнулся, увидев благородную отточенную сталь, ослепительно горевшую в ладонях мюрида из Урады. Душа Ножа был доволен еще и потому, что вдруг ощутил крепкий радостный толчок в грудь. Ликовало суровое сердце старого воина, пела исстрадавшаяся от горя, ожесточенная душа. Как никогда, он чувствовал вместе со своими юными сыновьями Гани и Мусой, – огненное единство в рядах горцев.