Держава

Протопопов вчера уверил меня, что в Питере всё спокойно и каких-либо эксцессов не предвидится.

– Ваше величество, у меня такое впечатление, будто это затишье перед бурей, – поднялся из-за стола Беляев.

– Михаил Алексеевич, ну что вы, право… Разнервничались… Переговорю с вашим тёзкой, генерал-адьютантом Алексеевым, посмотрю, как Гурко вёл в его отсутствие дела и вернусь, – улыбнулся министру государь. – Я ведь недавно подписал ваш проект о выделении Петрограда из-под юрисдикции Северного фронта генерала Рузского в особую единицу с подчинением генерал-лейтенанту Хабалову…

«Такой же, как я, пожилой человек, – опустил голову, отстранённо разглядывая перстень на своём пальце Голицын.

 – К тому же абсолютно не разбирающийся в политике генерал солдатского типа, коих сейчас пруд пруди в Императорской армии. Те же Алексеев с Деникиным… Хабалов в своё время был прекрасный начальник Павловского военного училища, но теперь это растерявший былую энергию, собственно, как и я, уставший от жизни человек».

– Николай Дмитриевич, а вы что загрустили? – отвлёк его от размышлений Николай.

 – Выше голову. Вам нечего опасаться. Ежели эти баламуты из Государственной думы чего-либо замыслят против меня и государства, то я оставил вам Указ Сенату об их роспуске.

– Ваше величество, как получил, держу его при себе, – вытащил из кожаной папки заверенный государственной печатью лощёный лист бумаги за подписью самодержца, и быстро пробежал его глазами: «На основании статьи 105 Основных государственных законов повелеваем – Государственную Думу распустить с назначением времени созыва вновь избранной Думы», – убрал лист в папку.

– Вам, Николай Дмитриевич, надлежит проставить дату и дать документу ход, – закончил аудиенцию император.

В среду 22 февраля Николай отстоял заутреню и под звон колоколов Фёдоровского собора, что в Царском Селе, в сопровождении жены отправился на станцию Александровская.

– Какой снег сегодня чистый и белый…

– Ночью выпал. Словно саваном всё покрыл, – сжала рот императрица, увидев, как от её слов побледнел супруг.

 – Прости. Нервы всё. Вот и говорю глупости, – невесело улыбнулась она. – Зря ты едешь. Родзянко с Гучковым недоброе замыслили… Весь Двор об этом шепчется, а ты, Ники, не слышишь.

– Всё я слышу, Аликс. Как ты помнишь, в девятьсот пятом году я поддался на увещевания и сдал практически выигранную войну, чтоб расправиться с оппозицией. Сейчас на это не пойду. Прежде разобью внешнего врага, а потом разберусь с внутренним.