Левиафан

Проследовав в носовую часть отсека, мичман попинал ногой коконы двух спасательных плотов, торчащих их акустической ямы, удовлетворенно хмыкнул и, вернувшись назад, поднялся по вертикальному трапу наверх, на торпедную палубу.

По всей ее длине, холодно поблескивая в свете тихо жужжащих люминесцентных ламп, на двухъярусных стеллажах покоились смертоносные зеленые сигары, с одетыми на боевые зарядные отделения толстыми стегаными чехлами. Перед установленными в носу торпедными аппаратами с красными звездами на выпуклых крышках, в привинченном к палубе вращающемся кресле, закинув ноги на направляющую балку, удобно расположился вахтенный торпедист, что-то вдумчиво записывающий в толстый блокнот.

– О, смена! – оживился он при появлении Ксенженко и, опустив ноги с балки, поднялся с кресла.

– Как тут у тебя дела? – поинтересовался старшина команды. – Торпеды вентилировал?

– Само собой, – кивнул головой вахтенный. – Час назад. Водород в норме, сопротивление изоляции тоже. В верхних аппаратах конденсат, но в пределах нормы.

– Добро, – пробормотал Ксенженко, после чего взглянул на висящий у входного люка глубиномер и нажал переключатель «каштана».

– Центральный! – запульсировал на панели световой сигнал.

– В первом, по боевой готовности два, первая боевая смена на вахту заступила, – монотонно забасил мичман в решетку микрофона. Отсек осмотрен. Замечаний нет. Глубина сто двадцать метров. Вахтенный – мичман Ксенженко.

– Есть первый! – вякнул «каштан» и сигнал погас.

– Ну что, Саня, настраивайся на обед, – грузно опустился в кресло старшина команды. – Борщ сегодня отменный, рекомендую.

– Успею, – махнул тот рукой. – Лучше послушай, какой я стих накропал. И раскрыв блокнот, мичман Порубов, так звали сослуживца Ксенженко, с чувством продекламировал:

Плетется лодка по заливу,

Уныло дизеля гремят,

И с рубки ржавой офицеры

Тоскливо на воду глядят.

В канадке подранной сигнальщик,

Ратьером что-то говорит,

На берег, где такой же мальчик,

На вахте «СНИСовской» сидит.

Чу?! Сопка снежная по курсу,

Ну а на ней застыл олень.

«Дай карабин! – орет вниз кэптэн,

– и «шила» мне стакан налей»!

Минута, и оружье в рубке,

А к «шилу» каменный сухарь,

Глотнул наш кэп ректификату

И вскинул на руку винтарь.

Полыхнул выстрел, с сопки в воду,

Летит подстреленный олень,

А следом чукча, в нартах длинных,

На лодку он видать, смотрел.