Пиковая дама – червоный валет. Том второй

 – Истинно благородный, прекрасной души человек! Это ли беда? Вон мой братец пишет из Москвы, какие дела в столице случаются… Не приведи Господь! Есть черные силы, – понизив до шепота голос, с оглядкой молвил фельдшер, – на царя готовы руку поднять! Вот это палачи…

В накуренной людской стихли голоса. Все растерянно смотрели на Григория Теплова, и по лицам собравшихся было видно, как испугали их сказанные минутой раньше слова.

– Да уж… Знала Россия времена тяжелее, но не знала подлее, – сокрушенно качая головой, подвел черту фельдшер.

– Но позвольте, откуда вашему братцу такое известно?

– Смерть, говорит, прошла так рядом, что он узрел все. Слышали никак о громких покушениях на сильных мира сего? Особы, приближенные к Государю… Ну-с, то-то… А какие у нас настроения гуляют?

– Верно, голубчик Григорий Иванович, – осмелев, вновь подала голос взволнованная Агриппина, – нонче одному гулять боязно. Лихих людей развелось страсть…

– Господи, да не о том я, Грапка… – морщась от бестолкового кудахтанья прачки, как от мухи, отмахнулся фельдшер.

 – Вы сами-то разве слепы? Не видите, чай, какой дух своеволия и неповиновения по Волге бродит? А калмыцкие степи? Вас послушать… так у нас одна скукота и запечаль морская. А ведь задуматься, копнуть поглубже, так такие узоры открываются – жуть берет. Обидно до слез, но кончается Россия. Была, да, видать, вышла. Вон уж какой год на Кавказе застряли… Сколько кровушки нашей пролито? Виданное ли дело? И француза, и немца, и турка били, а здесь застряли…

– Христос с вами, любезная душа Григорий Иванович, вы что же этим хотите сказать? – растерянно пробормотал банщик. – Я-с что-то не возьму в толк всех глубин ваших намеков. Эт что ж по-вашему получается: гибель, что ли, грядет всего смысла сделанного?! – Банщик обежал глазами сидящих, точно ища защиту.

 – Россию-матушку… а стало быть, и всех нас ждет плаха?

– Эй, эй, придержите свой пыл, любезные! А вы, Григорий Иванович, доколе людей пужать будете? – задребезжал, как ложка в стакане, возмущенный голос старого сторожа потешки Никандра Евстафьевича. – У меня аж сердце запеклось от ваших баек. Сами совесть поимейте, покуда честью просят. Вы еще о народе язык развяжите… Так, мол, и так, притесняют его, горемычного.