Фатум. Том четвёртый. На крыльях смерти

«Господи, а если тот бред, что говорил Сальварес, действительно правда? – подумал он и содрогнулся.– Бедные мои дети, что ждет их в новом мире? Может быть, новые палачи? А я?.. Сам-то я что? – Эль Санто плотно сжал губы.– Нет, ничего не выйдет. Я по рождению и по духу буду всегда принадлежать к старому миру».

Старик закрыл глаза, чувствуя, как при звуке крепостного колокола обливается кровью сердце в его груди, точно каждый звенящий удар приближал крах империи.

– Боже мой! Это какой-то жуткий рок, Ксавье! Я чувствую, как устал, как боюсь… и прежде всего потерять себя… Знаешь, мне надо давно свести счеты с Господом.

Пора по-думать о Вечности, мой друг. Я так много грешил. И, каюсь, что ранее так мало думал о Боге. Я уже в конце пути и, признаюсь, ни на что не надеюсь. Только не надо, не надо возражать мне, Ксавье, и успокаивать обманом. Я всё знаю… Я так устал от жизни. Mea culpa, mea maxima culpa…[30 - Mea culpa, mea maxima culpa – Мой грех, мой самый большой грех (лат. ).]

Комендант задумчиво и понуро смотрел на бледные морщинистые ладони губернатора и не перечил. И Эль Санто показалось, что в его узких глазах читается та же мысль, кою он только что высказал вслух.

– Если у тебя болезнь и излечить ее нет возможностей, то приходится жить с ней. А моя болезнь, де Хурадо, равно как и ваша,– это дети.

– Я понимаю ваши заботы: Кончита, Луис, Сальварес…

– Ах, помилуйте, Ксавье… не стоит бередить раны… Ладно, позже договорим, ступайте, желаю остаться один.

Еще раз мои поздравления и жду приглашения на крестины,– губы старика тронула слабая улыбка.

– Весьма польщен честью, ваша светлость. Всенепременно будете званы.

Глава 15

Миновав обширную равнину и ущелье между двумя горами, отряд сотника Дьякова очутился на высоком плоскогорье. Свежесть воздуха здесь чувствовалась острее, чем внизу, в долинах. Белые кудри облаков бесконечной вереницей лохматились по небу над самыми головами. Порывистый ветер выл с утра до ночи, пригибая к земле зеленую бахрому трав и низкорослых кустарников.

Казаки хмурились: все два дня пути их преследовал унылый, нескончаемый волчий вой.

– Дурная примета,– ворчал Афанасьев, казачий десятник, ехавший рядом с Дьяковым.

– Сплюнь, Константиныч, накаркаешь, и так тоск-ливо.

– Вот тебе на, Мстислав Алексеевич,– десятник хитро улыбнулся в пшеничные усы.– Ты ж у нас ни в чох, ни в вороний грай не веришь.