Фатум. Том четвёртый. На крыльях смерти

И пусть помогут ему красные духи огня,

И ты, Мать Касатка!

– Ай-я-я! Хон! Хон! – седая голова Цимшиана, увенчанная шапкой из высушенных человеческих пальцев, замерла, точно отделившись от еще бьющегося в конвульсиях тела. Большой бубен прощально грохотнул в морщинистых цепких руках и затих, будто спрятал язык, которым шептался с духами. Жрец припал к нему ухом. Круглый, как солнце, бубен был сделан из туго натянутой на обруч шкуры белого волка и издавал глухие, но волнующие сердце звуки.

Притихшие ряды шехалисов упали на колени и воздели сотни рук в небо.

Шаман обвел соплеменников царапающим, как шип, взглядом и остановился на группе рабов из восьми человек, которых с двух сторон обступали воины в лосиных плащах.

Плоский нос на широком темном лице сморщился в хищную складку, губы растянулись, обнажив мелкие крепкие зубы.

– Время, калги![36 - Калги – рабы из плененных вражеских племен.] – прохрипел он, и бубен зловеще зарокотал, будто поддакивая словам жреца.

Рабы – две жилистые старухи из племени клаллам и шесть плененных мужчин из горного народа чилкотинов —напряглись, не в силах отвести взгляда от горящих глаз Цимшиана.

Медные острия копий воинов погнали жертвенников вдоль длинных рядов собравшихся к восьми вырытым яминам. Крики и монотонные удары древесного барабана сопровождали каждый их шаг, покуда несчастные не достигли огромного тотемного столба. Несколько лун назад его по традиции установили рабы у места закладки новой бараборы для Чокто – сына вождя.

– Иди, убей их, как завещали нам духи.

Кулак вождя Две Луны, сжимающий вампум[37 - Вампум – ожерелье из раковин, зубов животных и бус, либо вышитый пояс, сочетания или орнамент которых имеют важное смысловое значение. Своеобразное священное письмо краснокожих, не имевших своей письменности. (Прим. автора).], толкнул в спину сына. При этом глаза старого воина заблестели влажным блеском, словно два сырых яйца.

Чокто обернулся и посмотрел на отца. Из-под низкого лба на него выжидающе глядели узкие щели-глаза.

А над ними мохнатой щеткой нависали сросшиеся брови.

– Ну! – ожерелье из медвежьих когтей качнулось от нетерпения на широкой груди грузного старика, орлиные перья качнулись веером в волосах.

Чокто колебался минуту, когда рука шамана, темная, как плеть из воловьей шкуры, которую передержали на солнце, протянула ему боевой топор.

Замеревшая толпа огласила молчаливый берег исступленным воем.