Командир Гуляй-Поля

Аршинов-Марин чувствовал себя в Москве потерянным, каким-то чужим, жалким, и занимался Петр Андреевич не своим делом – читал работягам из трамвайного депо лекции о Льве Толстом.

Махно оглядел старого соратника с головы до ног и сказал ему, недовольно скашивая в сторону рот:

– Лучше бы вы, учитель, к нам в Гуляй-Поле приехали. Здесь вы никому не нужны.

Аршинов-Марин вскинулся, лицо у него сделалось обескураженным.

– Это почему же?

– Так мне кажется.

Старый каторжанин вздохнул.

– Ну что ж… Я готов.

– Погодите только немного, – сказал ему Махно, – мы малость разгребемся в Гуляй-Поле, кое-кого развесим на фонарях, и тогда – милости прошу.

– Я могу организовать толковую газету и стать ее главным редактором.

– Я это знаю.

– Могу наладить выпуск листовок.

– И это я знаю.

Махно почувствовал, что в Москве он – чужой человек. Все здесь незнакомое, недоброе, лица холодные, глаза цепкие, так люди и норовят всякого чужака вывернуть наизнанку, вплоть до карманов. Столичные анархисты помочь ему ничем не могут – слишком далеко они оторвались от простых людей.

– Эх, человеки, человеки, по одному носу и по два уха на каждого… – пробормотал Махно обескураженно.

Ни пулеметов, ни патронов он тут, увы, не достанет. Максимум, чем сумеет разжиться, – наручниками. Да и те будут висеть у него на руках. Махно это не устраивало.

Деньги, которые Нестор выручил от продажи двух золотых колец, быстро таяли. Надо было определяться с жильем.

Поскольку у него на руках имелись ревкомовские документы, то выход был один – пойти на поклон к нынешней московской власти и попросить, чтобы ему выделили комнату.

Пусть плохонькую, завалящую, в щелях на стенах и в подтеках на потолке, но лишь бы Махно имел возможность приходить вечером домой, где под кроватью будет валяться, ожидая его, фанерный чемоданишко, а на голову не будет сыпаться сквозь ломины на потолке, холодный дождь.

Комнату можно было получить либо в Кремле, либо в Моссовете, ни там, ни там Махно никого не знал, поэтому он решил пойти в Кремль.

– Если уж браться рукою за что-нибудь, то уж лучше сразу за папаху, – сказал он сам себе. – Берешь в руки – маешь вещь.

Махно почистил пуговицы на кителе – пуговицы он достал особые, то что надо, без гербов, их ему удружил один гуляйпольский умелец, мастер, который если не блоху, то муху точно мог подковать. Фронтовые офицеры, которые собирались на прием к начальству, обязательно драили пуговицы толченым мелом, либо зубным порошком.