Фатум. Том пятый. В пасти Горгоны

Но чьей же правдой и честью я тогда загонял своего скакуна в погоне за андалузцем? Неужели все эти годы нам лгал доверительный взгляд Кальехи? Лгал и его язык, расточая высокие фразы о судьбе и неделимости Великой Испании? Неужели в роскошном сосуде тех мыслей и речей скрывался яд изменника, возжелавшего замахнуться на неделимость Империи?.. О Мать Мария, есть ли тогда под солнцем то, что называется истиной и не становится в конце пути эшафотом для простаков?»

Луис смахнул муравья с ладони и откинулся на спину.

На душе было пусто: ни отчаянья, ни гнева, ни страха. Что эти страсти, когда вся жизнь целиком – со всеми мечтами, принципами – рухнула, как карточный домик? Всё, чем он жил, чем дышал, утратило вдруг живой смысл и свой живительный источник. Осталась лишь ясная, как сырая фреска, память.

Закрыв глаза, он силился хоть на несколько минут забыться, но сон не шел, какая-то бескровная вялость заволокла всё тело. Ему вдруг подумалось, что все его заверения, клятвы и жажда мести есть бледная тень против той ответственности за отчий кров, которая лежала на его совести.

«Что моя боль, отчаянье, гнев, когда есть отец, брат, сестра, дом, который надо спасать! Я-то всё поставил на кон, движимый местью в одном желании утешить свою гордыню. Нет, честь и правда стуят самой высокой це- ны, но ты забыл это, предал ради своей пустой сути… О Небо!» – Луис, не выдержав, хватил что было сил кулаком по земле – так, что по лицу хлестнула песчаная крошка. Боль отчасти смягчила душу, на время рассеяв порыв злобы и горечи.

«К черту всю эту погоню за призраком! Домой! В Монтерей! Только бы ротмистр не подвел».

Теперь перед глазами неотвязной, слюдяной тенью скакала кривая усмешка дель Оро. Луис гнал ее, но грудь наливалась тревогой. «Не стоит доверять тому, кто служит многим хозяевам. В конце концов он предает всех… А полукровка как раз такой. Нет, ему не перейти дорогу Симону,– капитан покачал головой.– Бернардино – закаленный клинок и губернатору предан больше, чем себе».

Но чем более успокаивал и резонил себя Луис, тем ост-рее становились его сомнения. И против них в самых сокровенных тайниках души мерцала далекой болью последняя молитва: «Великий Господи, не допусти…»

Из дум де Аргуэлло вывело позвякивание шпор и сабель – лейтенант поднимал драгун. Поднялся и капитан. Хмурые солдаты, явно не взявшие своего от короткого сна, угрюмо седлали лошадей.

Луис потянулся, разминая затекшую спину. Вокруг царила полуденная тишина.