Фатум. Том пятый. В пасти Горгоны

– Да ревматизма разыгралась, Андрей Сергеич. Всего и делов-то. К погоде, чай.– Палыч, тяжело справляясь с одышкой, присел на траву.– Вот тебе и матросская лямка… Живем бродягами, а у них завсегда и бродяжья смерть…

– Чугин с Соболевым вернулись? – Андрей проводил взглядом беззаботную стрекозу, слетевшую с его сапога.

– Да чой-то нет пока. Черт знает, где их носит, бедовых. Тараканов говаривал, ручей неподалеку… Должны скоро быть. Лишь бы не пообедал ими кто, да на копья не напоролись.

– Соболев матрос бывалый,– капитан на секунду прислушался к далеким раскатам грома.

– Ты вот что, любезный,– он потрепал денщика за плечо.– Как разумеешь, для чего человек живет на земле?

– Ась? – Палыч удивленно дрогнул усами.

– Человек, говорю, для чего живет?

– А это, голубь вы мой, смотря где он каблуки стирает… – философски жмуря глаза и выдерживая паузу, откликнулся старик.– В Туле или Охотске одно, опять же, ежели столицы взять… Тот, к примеру, наперекор всем по одной тропке идет, к наукам тянется… А другой за копейку готов удавиться и держит подо лбом одно: пусть я сдохну, а тятьке, один бес, назло нос откушу… Здесь дело хрупкое, барин… Вы вот всё, сокол, вопросами задаетесь, муки от жизни терпите, как Христос… А вам бы жениться надо… Душа бы покоем взялась, детишек бы народили, чтоб как гороху в стручке… Матушка-то ваша, Анастасия Федоровна, уж как бы рада была… как рада… Но вы ведь сызмальства упрямый… – сокрушенно покачал головой Палыч и, обрывая мысль, принялся разглядывать свою обутку, тихо напевая:

Ой вы, годы-скороходы…

Волос белый – рот пустой…

Андрей усмехнулся дидактике денщика, но спорить не стал:

– Ладно, ступай, Геспод[16 - Геспод – известный представитель дидактического и генеалогиче-ского эпоса (VIII—VII вв.

до н. э.). Дидактизм его сочинений был вызван потребностями времени. Это время – конец всей эпической эпохи, когда героические идеалы иссякали в своей яркой непосредственности и превращались в поучение, наставление, мораль. (Прим. автора).]. Мне еще запись продолжить надо.

Палыч, оскорбленный новым непонятным прозвищем, ушел, а капитан торопливо перелистнул закончившуюся страницу и… точно напоролся грудью на нож: новый лист был измазан кровью, будто по нему волоком протащили чью-то культю. Ниже грубо тянулась надпись: «НОЗДРЯ».

– Красота-то какая! – с тихим благоговением протянул Кирюшка.– Само прекрасно место, что я видел.