Фатум. Том третий. Меч вакеро

– Как дрожали на листьях, брызгая всеми цветами радуги, горсти алмазных капель! А повсюду взгляд ласкали гигантские ложа из пышных перин мха и серебристых трав!»

Да, многие сотни лиг остались за спиной брата Оливы.

Многие жизни унесли они…

Внезапно старик резко придержал осла. Жилистые ноги в стременах напряглись. Впереди, к юго-западу, лежала темная, прямая, как лезвие, черта – это была граница степи и леса, пугающая, как стартовая полоса риска. К востоку, насколько хватало глаз, не было ни одной живой души, зато там, где бурая шкура альменды собиралась в морщины, кружили стервятники.

«Два, пять, семь, девять… – прищурившись, подсчитал монах,– много для дохлого броненосца или змеи, но достаточно…»

Он тихо направил Хвостобоя в рябую тень молодой дубравы. Теперь он проклинал себя, что перестал брать оружие. Сухая, как лапа ястреба, рука монаха вытянула из подсумка кнут. Это было серьезное оружие в умелых руках и, признаться, мало кто улыбался в Санта-Инез, когда видел этот предмет в пальцах брата Оливы.

Кто-кто, а паства зарубила в памяти крепко: монах управлялся с ним не хуже, чем с обеденной ложкой, и без особого труда мог этой штуковиной выхлестнуть глаз змее.

«Странно всё это»,– старик, не отрываясь, следил за поведением грифов и канюков. Хищники не торопились пикировать вниз.

– А жаль… – кусая пересохшие губы, отметил странник.– Как пить дать, либо засада, либо… Уж лучше б эти бестии сложили крылья, я пожелал бы им приятного аппетита.

Выждав четверть часа, монах в объезд сквозь заросли, так, чтоб опасное место осталось слева, покинул укры-вище.

Когда копыта Хвостобоя ступили на выжженную траву равнины, Олива почувствовал, как на него солнечным затмением накатила слабость. То, над чем кружила теперь уже чертова дюжина лысоголовых птиц, всё еще оставалось невидимым.

Ползком взбираясь к вершине холма, он зацепился рукавом за ершистый корень юкки,– по лицу покатились маслянистые бисеринки пота.

Переведя дух, старик вновь зашуршал травой. Сделав последнее усилие, он замер, пораженный увиденным. Впереди, у подножия пологого склона, завалившись набок, стоял безлошадный империал. Порванная упряжь валялась в пыли, дверцы сорваны, морилка и лак с корпуса были содраны песком до светлой древесины. Монах прищурился: ни людей, ни животных углядеть не удалось.

Он посмотрел вверх: стервятники упрямо резали воздух крыльями.