Фатум. Том второй. Кровь на шпорах

Занозой сердца красавца Луиса стала дочь какого-то не то торгаша, не то контрабандиста с окраины Мехико…

Поначалу сеньор де Аргуэлло не верил, отшучивался иль попросту посылал к дьяволу «заботливые языки»; позже, когда прозрел, метал громы и молнии, уговаривал, умолял, угрожал и, в конце концов, швырнул шляпу наземь:

? Mater dolorosa![25 - Мater dolorosa! ? (у католиков) Скорбящая Богоматерь. (Прим. автора).] И это мой любимец! ? подбородок старика походил на моченое яблоко.? И с этим я должен уйти в могилу! О небо! ? Эль Санто плакал.

? Ad calendas graecas…[26 - Аd calendas graecаs… ? букв. «до греческих календ»; никогда (лат.).]

Сердечная боль за старшего сына подкосила его и надолго приковала к постели. Это был второй удар в жизни достославного гранда: первым его наградила любимица-дочь Кончита.

«Ужасный русский, ужасная судьба!» ? не без слез говаривал седовласый губернатор. Удивительная, но и печальная история любви шестнадцатилетней Кончиты к русскому офицеру Резанову закончилась обетом безбрачия, горем отца и неистовым гневом братьев.

Итогом сего романа и домом для девушки стал доминиканский монастырь на берегу пустынного океана.

С тех пор одно упоминание о русских повергало семейство де Аргуэлло в глубокий траур и бешенство.

Ныне горе отца было двойное и горизонтов не видело. После упрямого заявления Луиса о своей женитьбе дороги братьев круто разошлись, и, похоже, Фатум не желал боле свести их в горячем, всепрощающем объятии.

Луис долго страдал, грыз в отчаянии ногти у бивуачных костров, терзался разрывом, не спал ночами… Изводился до грудной боли и младший…

Но пролилось время ? боль разрыва зарубцевалась и притупилась.

Меж ними теперь уже не стало откровенной вражды и оголтелой ненависти; просто они отчетливо ощутили, что двум медведям в одной берлоге тесно… И там, где ступали копыта коня одного из них, одного и хватало.

* * *

? Сильвил-ла-а!!! ? что было сил проорал капитан и, зло дергая щеткой усов, подумал: «Если эта старая толстая задница не даст мне табаку, я сдохну».

Глава 12

? Гэй! Гэй! Гэй! ? бич Муньоса не знал устали. Карета с пятигранными фонарями по углам, пружинисто подпрыгивая на ухабах, колесила на запад по Южному тракту. Антонио не унывал, и более того, как показалось всем, даже помолодел. Как только он ухитрился втиснуть свой необъятный зад на козлы, которые затрещали под этой тяжестью, широченная улыбка не сходила с его мордатого от пива и почерневшего от загара лица.