Даниил Хармс. Жизнь человека на ветру

Предсказывали литкончину

блочистов и юродегенератов[120 - Намек на тифлисского поэта Юрия Дегена (1896–1923).] –

кузминских мальчиков и юркунов <…>

…Изумительный,

лаково-цепкий танцор,

ты рядился тогда негром,

косыми скулами

обольщая балерин.

Самый остроумный человек в Тифлисе,

ты читал доклады

о “грандиозаре”,

ерундовых орудиях,

“маршруте шаризны”

и о стрельбе в обратную сторону,

чтоб победить летаргию привычки.

Лишь аннулировав все богатства,

мы стали богатеть.

В нашем разговоре

мы начинали не ниже,

чем с 41 градуса[121 - Крученых А.

Игорь, помнишь? / Вступит. заметка, публ. и коммент. С. Кудрявцева // Терентьевский сборник. М., 1996. С. 306–307.].

Крученых считал, что Терентьев – настоящий футурист, а Маяковского “еще надо футурнуть”. Однако некоторые (и, пожалуй, лучшие) терентьевские стихи были совершенно чужды зауми (и вообще особого радикализма) – например:

Под барабан шарманка пела по-грузински

Яблоками на осликах пахло солнце

В тени Давида лежал Головинский

При свете холмов из бронзы

На голубей Кура в замостье шипела

Трамвай выбивался в Европу из Майдана

Пробегала девушка твердая как чурхчела

Наступал вечер во всех странах[122 - Терентьев И.

Собрание сочинений. Bologna. 1988. С. 150.].

После отъезда Крученых из Тифлиса Терентьев, сблизившись с экономистом, психологом (одним из первых в России фрейдистов) и стихотворцем Г.А. Харазовым, пытался создать Академию стиха. (Как известно, общество с таким названием некогда собиралось на Башне у Вячеслава Иванова.

Ирония судьбы в том, что Харазов, через некоторое время перебравшийся из Тифлиса в Баку, познакомился там с Вячеславом Великолепным и вскоре стал его непримиримым врагом[123 - См.: Альтман М.С. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., 1995.].)

Стоило бы, наверное, попросить прощения за обилие этих излишних в контексте биографии Хармса деталей, но слишком уж бросается в глаза контраст между почти полной изолированностью Туфанова и широкими контактами Терентьева.

И это было не единственное отличие. Терентьев был не эскапистом, а активным сторонником революции. Левые художники были людьми “красными” – за редчайшими исключениями. Туфанов, как позднее Хармс и Введенский, к таким исключениям принадлежал, Терентьев – нет.

В двадцатые годы главной сферой интересов Терентьева стал театр, потеснивший литературу. В первую очередь именно как режиссер оставил он след в отечественной культуре.