Защита Отечества

От дивного аромата белых цветов колючих деревьев опьянённое сознание легко принимало дыхание дельфинов, лакомящихся где-то рядом сладкой рыбёшкой, за стоны уставших от одиночества морских русалок. Вглядываясь в кошмарную темень, замирающему от этих звуков сердцу становилось жутко. Нарушая тишину безлунной ночи, морская волна всё чаще и чаще набегала на береговую кромку. Начинался прилив.

Севернее Дооба с отвесной скалы настойчиво мигал в непроглядную темень открытого Чёрного моря яркий лучик света. С мрачного силуэта лёгшего в дрейф парусника бесшумно спустили на воду шлюпки.

Когда на востоке чуть забрезжил рассвет, лодки как раз уткнулись острыми носами в кромку берега.

Мелик, несмотря на свои гигантские размеры, довольно легко спрыгнул с высокого борта лодки на землю.

– Здравствуй, Нарым-джан, – прижимая правую руку к сердцу, поздоровался первым турок и, считая, что этого достаточно для услужливо преклонившего голову татарина, громко шурша прибрежной галькой, живо направился смотреть живой товар.

Совсем юную черкешенку развязывать не стали. Она тихо лежала в стороне от остального живого товара без всяких признаков жизни. Торговцы не стали снимать с её головы мешок, скрывающий от посторонних глаз черты лица, и первой бережно уложили в лодку. Молоденький офицер сразу понравился турку, и он, заглядывая в васильковые глаза русского, предвкушая неплохую денежку за их благородие, с удовольствием причмокнул языком. Двух черкесов работорговец купил, немного поторговавшись, и те, давно покорившись судьбе, сами послушно залезли в лодку.

За сильно избитого казака Мелик дал только пол суммы, и тот, понимая что теряет свободу навек, нашёл в себе силы предпринять попытку сопротивления ненавистным басурманам, но опытные чёрные торговцы быстро усмирили палками приобретённую собственность и, не портя по дешёвке приобретённый товар, аккуратно затащили потерявшего сознание казака в лодку. Последнего пленника Нарыма со следами проказы на лице испугавшийся неизлечимой заразы Мелик отказался брать даже даром.

Иван Жмых понял, что удача вновь улыбнулась ему. Он торжествовал в душе, предвкушая скорую свободу. Внешне эта радость никак не проявлялось. Серое измождённое лицо его, изуродованное гниющими ранами, вызывало животный страх перед страшной болезнью. Жить этому человеку по скорбной маске всей немощи его оставалось недолго. Покачнувшись на ногах, Жмых безвольно опустил свой тощий зад на огромный камень.