Дым в горах

Девочка вырвалась из крепких объятий папы и побежала к маме.

– Мама, ты споешь мне? – попросила она.

Маринэ села на корточки, все еще держа мальчика, и подняла краешки рта.

– Что тебе спеть, Ануш? – нежно спросила девушка.

– Ты знаешь, – застенчиво ответила Ануш, качаясь на месте и скрепив руки вместе за спиной.

Давид садится на кровать, и девочка забирается ему на колени, а Маринэ пританцовывает с еще немного сонным ребенком. Из ее сердца выливается мелодия граната, которую слышишь лишь около вод реки Аракс.

Девушка крутится на месте, крепко держа голову мальчика.

Тот улыбается и смеется в такт песне, слыша в ней свою Родину, свою собственную душу, которую даже он пока не знал. Давид подтанцовывал им только своими руками, а Ануш внимательно, большими глазами смотрела на то, как длинное платье мамы кружится вместе с ней. Ее воображение дорисовывало красивую красную шапку на голове Маринэ и меняло цвета ткани одежды, превращая их в национальные. В девочке горело желание самой начать петь, но незнание слов и стеснение не позволяли ей.

Ануш было достаточно ее мамы с прекрасным, звонким голосом, ее папы с самыми сильными на свете руками и маленького брата, наполняющих ее сердце бесконечной любовью. Время остановилось для нее, позволяя запечатлеть этот момент глубоко в своей памяти, расслышать каждый звук, ощутить каждое дуновение ветра. И песня, разливаясь все громче и громче по ее телу, отдавалась болью и страхом неизведанного, непредсказуемого будущего.

Не замечая никого и ничего больше, Ануш спрыгнула с колен мужчины и побежала в соседнюю комнату. Быстрым движением она взяла большую для нее книгу и, взглянув на нее с мольбой, вернулась к семье. Отдав ее папе, девочка посмотрела на него, чуть приподняв брови.

– Мы можем помолиться?

Давид и Маринэ вновь переглянулись в недоумении, и мужчина мягко положил свою тяжелую руку на голову Ануш, проводя ею по волосам дочери. Он понял лишь по взгляду, что она услышала весь их разговор, услышала то, что никакой ребенок не должен был слышать.

Неизбежность медленно убивала его, как яд тысяч змей, неторопливо отравляющий каждую клетку тела.

– Конечно, солнце мое, – ответил мужчина, и всей семьей они тихо сели на колени.

Каждый молился по-своему, но Бог слышал их одинаково. Ему были знакомы отчаяние и страх в людских мыслях, были знакомы радость и боль. Но люди его не видели и не знали. Все, что они могли найти, было в них самих.