У кладезя бездны. Адские врата

Первой рядом со мной оказалась белокурая итальянка (терпеть не могу дам, красящих волосы), на вид лет двадцати с хвостиком, на самом же деле – за тридцать. О, Монако, центр пластической хирургии всего мира, фабрика по производству Золушек. Или Ла Франш сюр Мер, еще одна. Один протез груди – пять тысяч германских марок штучка, операция оплачивается отдельно…

– Сударь, не поможете ли мне… здесь так мелко написано…

Многие дамы носили очки в золотой оправе, модный аксессуар, в который можно вставить простые стекла.

Мне подали программку бала, при этом дама умудрилась так выразительно вздохнуть, чтобы я мог оценить все мастерство пластических хирургов из Монако…

O tempora! O mores![15 - О времена! О нравы! – крылатое высказывание, принадлежит сенатору Цицерону.]

Программка была напечатана на трех государственных языках Швейцарской конфедерации: французском, итальянском и немецком, поэтому отговориться незнанием языка шансов не было. Пришлось объяснять.

– Благодарю вас… – дама смущенно замялась.

– Князь Александр Воронцов, – представился я.

– О, вы русский? – отреагировала итальянка, – так… загадочно. Мне всегда нравились русские, в них есть что-то… первобытное.

– Увы, сударыня, я учился в Оксфорде и во мне мало первобытного, – поклонился я, возвращая программку и давая понять, что предложение меня не заинтересовало.

В Оксфорде я не учился – но надо же было что-то сказать, чтобы отстала! К тому же Оксфорд – настоящий рассадник содомии, и пусть думает о чем хочет.

Не успел я пройти следующие пять шагов, как едва не попал в объятия еще одной подобной дамочки, на сей раз из французского рода, которому повезло уцелеть и при революции, и во время мировой войны. Интересно – может быть, есть какой-то условный опознавательный знак, булавка голубая там или галстук, позволяющие прикинуться содомитом? Иначе ведь не отстанут…

Ксения, конечно же, была «почетной гостьей бала» – как я и предполагал. Ее я обнаружил уже в зале, она стояла в кругу европейских аристократов, из которых я знал только одного германского князька, и о чем-то увлеченно разговаривала с ними.

Шесть джентльменов и одна она – вот это именно то, что ей нравится, ради этого она душу продаст – лишить охотниц из холла их законной добычи, овладеть вниманием всего зала или, по крайней мере, всей мужской половины зала. Увидев меня, она, естественно, не обрадовалась, бросила такой взгляд, от которого можно было свалиться на месте.