Фатум. Том шестой. Форт Росс

Полумертвую, с хиновым привкусом во рту и глазами, полными сухого отчаянья, едва держащуюся на ногах, ее укладывали на растеленное тряпьё, от которого нестерпимо несло йодом и еще чем-то сырым и затхлым.

Корма, на которой ютилась англичанка, от мужчин была отделена неровным отрезом парусины… Сидеть там или лежать приходилось в ужасной тесноте, среди захваченных на борт вещей, прижатых друг к другу, словно сардины в бочке. Однако ужаснее всего было справлять есте-ственные надобности, душившие своей природой, с которой хочешь не хочешь приходилось считаться, уповая на саван ночи, когда краска стыда на щеках Аманды была видна разве равнодушной луне и звездам.

Зной, соленая вода, дикая зелень берегов, зловоние протухшей воды, кою невозможно было вычерпать, лишали мисс Стоун всякого самообладания, и она порою ловила себя на том, что считала немые крики своей души, замурованной в склепе отчаянья.

Приказчик, медный от солнца, как давно не чищенная пряжка – ногти и глаза темные, цвета сырой глины,– попеременно с капитаном сидел на веслах.

В беде его поддерживала мысль, что он назло превратностям судьбы жив, и второе – черт на ладан – он когда-нибудь да вернется к месту, где ими был высажен Гелль. «Сундук слишком тяжел… слишком для старика,– злорадно итожил Тимофей.– Один бес, он его там закопает… А уж я-то всё саблей протыкаю… сие не в зазор – озолочусь».

Тараканов жил этой смутной надеждой, черной и сладкой, как патока. Казалось, целую вечность он ожидал такого случая, и вот он – на тебе в руки, ан нет! Глухая и глубокая, что омут, злость на капитана, на его категоричное «нет» жалила и кромсала душу… Этого решения он ему простить не мог, однако без лодки и помощи напарника бедовать на берегу, среди диких было глупо.

«Ладно, пущай,– тешил он себя.– Выше ветру головы не носи. Тихий воз на горе скорее будет. Тятька сызмальства учил тебя плетью: “Думай думу без шуму. Что хорошо, то с поотдышкой”». Стиснув ороговевшие от мозолей ладони, он давил массой на весла и час за часом, день за днем смаковал свою затею: «Золото не в золото, не побыв под молотом. Еще возьмем свое, погуляем!»

Сам капитан тоже заметно сдал. Обычно спорый на дело и слово, он нынче молчал. Жажда и зной убивали последние слова и чувства. Виски стягивал высыхающий пот, плечи ломило от весел, ровно их били палкой. Не то на пятый, не то на шестой день пути за борт была брошена большая часть клади, прежде почитавшаяся неприкосновенной.