Мертвым не больно

Он был взволнован, пот ручьем лился по его немолодому, обрюзгшему лицу; в его груди, словно гармонь, удушливо скрипело и свистело на все голоса. Иван оглянулся и прикусил губы.

– Где эсэс?

– Дорт! Дорт! Ихь мэхтэ инен гутмахен[16 - Там! Там! Я желаю вам добра (нем.).], – махал рукой австриец.

– Ду найн люгэн?[17 - Ты не врешь? (нем.)]

– О найн, найн! Ихь бин гутэр мэнш![18 - О нет, нет! Я честный человек! (нем.)] – горячо говорил он и, сменив тон, на ломаном русском языке произнес: – Я биль плен Сибирь.

В его встревоженных глазах мелькнуло что-то теплое, как воспоминание, и Иван понял: он не обманывал. Надо было спешить. Их вот-вот могли обнаружить тут. Исчезла последняя надежда заполучить хотя бы кусочек хлеба.

– Ду вэр? Варум хир?[19 - Ты кто? Почему здесь? (нем.)] – строго спросил Иван и за рукав тужурки бесцеремонно дернул австрийца с тропинки.

– Ихь бин вальдгютер. Дорт ист майн форстей[20 - Я лесник. Там мой дом (нем.).].

Иван взглянул вверх, куда показывал человек, но никакого дома не увидел, зато заметил, как из чащи выскочила Джулия.

Вероятно, она слышала их разговор и закричала:

– Руссо! Руссо! Бежаль! Руссо!..

Не обращая внимания на ее предостерегающий крик, Иван еще раз дернул австрийца за плечо и вырвал у него из рук мешок:

– Эссен?[21 - Кушать? (нем.)]

– О я, я, – подтвердил тот. – Брот[22 - О да, да. Хлеб (нем.).].

Австриец, видимо, все понял, оглянулся, быстро опустился на колени и дрожащими пальцами расстегнул «молнию» своего мешка.

Иван выхватил оттуда небольшую черствую буханочку хлеба. Австриец не протестовал, только как-то обмяк, сразу утратив недавнюю свою живость, и на мгновение в душе Ивана шевельнулся упрек. Но он тут же подавил его, отпрянув под сосну, бросил взгляд вверх, на серые снежные вершины, и оглянулся. Австриец застегивал мешок, пальцы его никак не могли справиться с «молнией», тогда Иван бросил подскочившей Джулии хлеб, а сам снова шагнул к человеку.

– Снимай!

Он забыл, как назвать по-немецки тужурку.

Австриец не понял, и парень выразительно тронул его за рукав. Но австриец почему-то не спешил отдавать одежду; на старческом, красноватом от склеротических прожилок лице скользнула растерянность. Иван крикнул:

– Шнеллер! – и дернул настойчивее.

– Шнеллер! Шнеллер, руссо! – приглушенно, но очень тревожно звала его из сосняка Джулия, и австриец с какой-то безнадежностью, вдруг расслабившей все его существо, снял с себя тужурку.